— Подумать надо, — сказал я, — так сходу — трудно.
— И долго собираетесь думать? — спросил Большой с подковыркой.
— Ну хоть до завтра.
— Э нет, сегодня, сейчас. Как в шахматах, часы заведены. Времени в обрез. Цейтнот — значит поражение. Словом, думайте быстро — я жду. А пока разомну старые кости.
Стариком он вовсе не выглядел, хотя был ровесником Ренча — они, кажется, даже учились на одном курсе. Высоченного роста, плотного сложения, за что и получил прозвище свое — Большой, но при этом весь легкий, размашистый, он быстро мерил комнату из угла в угол огромными шагами. Крупная голова с густой шапкой седых волос чуть покачивалась в такт движению. Он тоже, видимо, что-то обдумывал — большие глаза яркой голубизны как бы устремились внутрь, сосредоточились на работе мысли, крылья хищного носа нервно подрагивали. Во всем его облике чувствовалась масштабность, значительность. На такого стоит только взглянуть — и сразу поймешь, что перед тобой человек незаурядный, личность, руководитель, ворочающий государственными делами.
— Время! — протрубил он, взглянув на часы, и снова подсел к моему столу. — Слушаю!
Я назвал две последние статьи Ренча. Большой состроил брезгливую гримаску.
— Отработанный пар. С этой темы уже столько сливок снято, что ею никого не удивишь.
Тогда я стал подряд перечислять все работы наших сотрудников за последние годы. Он только кривился. У одной — «короткое дыхание», другой «не хватает глубины», третья — «ничего, но слишком академична».
— Выдохся! — признался я, перечислив всех. — Больше не знаю.
— Чаво? Год нонче неурожайный? — изображая мужика, спросил он. — Или Ренч начал сдавать? Может, старый конь мелко пашет?
Я поспешил его заверить, что Ренч в полном порядке.
— Защита шефа делает вам честь, — сказал Большой, улыбаясь. — Но толку от этого мало. Изюминок-то, видать, нет. А жаль. Очень надеялся. Что ж, поищу в других местах. — Он взялся за плащ.
— Вам бы все-таки с самим Марком Ефимовичем поговорить, — сказал я, оправдываясь.
— Да это вы бросьте! Информатор мне попался толковый.
Он оделся и, уже стоя со шляпой в руках, вдруг спросил:
— Да, кстати, Юрий Петрович, а почему вы мне о своих работах не рассказали?
— У меня ничего законченного нет.
— Да перестаньте жаться! Бывает, один раздел незаконченной работы стоит десяти законченных. Ну-ка выкладывайте, — он снова сел на стул против меня.
И я рассказал ему про свой «болотный вариант». Большой слушал, одобрительно кивая, в глазах был неподдельный интерес. А мне очень льстило его одобрение, особенно после недавней реакции на работы коллег, да и сам он мне все больше нравился, и это добавляло красноречия.
— Ого! — воскликнул он, когда я кончил. — И вы молчали, как красная девица? Да у вас не просто изюминка. Здесь серьезным делом пахнет! Что, сами не видите?
— Я же объяснял, это — незаконченная работа.
— Ну хватит кокетничать! — сказал он строго и встал. — Вас, Юрий Петрович, поднимать надо, вырвать из ренчевского занудства. Двигать вас надо! Честно признаюсь, мне стыдно, что я раньше об этой работе не знал. Да вот и сегодня чуть не ушел, ничего не услышав. Ну ладно, об этом позже. А сейчас вот что — изложите-ка мне на бумаге то, что рассказывали. Не только формулы, но и пояснительный текст. Я целый раздел в докладе из этого сделаю. С академической трибуны вас прославлю. Двух недель вам хватит?
— Хватит, — сказал я, с трудом подавляя чувство торжества.
— И отлично. Значит, шестнадцатого жду вас к одиннадцати. Договорились? — он протянул мне руку, но потом вдруг отдернул. — Только не ломать, сделайте скидку на возраст.
Дальше события завертелись с головокружительной быстротой. Через две недели, когда я пришел к Большому, он попросил секретаршу принести кофе, бутерброды, конфеты. Потом запер дверь и велел говорить всем, что его нет. С помощью моей бумажки он быстро усвоил суть дела, а кое-какие разъяснения, которых ему не хватало, я по его просьбе наговорил на портативный магнитофон. Потом он долго благодарил меня, а, провожая до дверей, дружески обнял.
Месяц спустя Большой выступил на высоком форуме с докладом, который назывался: «Некоторые новые принципы математической обработки материала гуманитарных наук». Информация об этом появилась в газетах. Там говорилось о перспективности идей, выдвинутых — и дальше фамилия Большого со всеми его титулами. Впрочем, про сами идеи было сказано так общо, что я ничего не понял. Зато еще через неделю в одной из газет было напечатано интервью с Большим, где он скромно сказал: «Предложенная мною идея — начало огромной работы, которая не под силу одному человеку, и поэтому, видимо, к ней будет подключено несколько лабораторий института».
Предложенная Большим идея была близким к тексту пересказом моего «болотного варианта».
В то утро, когда вышла газета, я сидел дома и, как обычно, вкалывал. «Лесной вариант» был почти осилен. На то, чтобы довести дело до окончательной формулы, по моим прикидкам, требовалось меньше недели. Около полудня я встал немного размяться, спустился вниз за газетой и только открыл ее — наткнулся на интервью. Смысл дошел до меня не сразу. Но и когда уяснил его, никак не мог понять, что эти слова действительно напечатаны. Вся история казалась нелепой и фантастичной, будто это какой-то дурной сон, наваждение, которое должно рассеяться само собой.
Мне, конечно, приходилось слышать о плагиате, но я не представлял, что красть можно столь легко, просто и беззастенчиво.