Я почувствовал, как кровь бросилась в лицо.
— Марк Ефимович, — сказал я как можно спокойнее. — Есть слова, которые невозможно забыть. Их не спишешь потом ни на какое возбуждение. Прошу вас: остановитесь, выслушайте меня. Я не знаю, какой вы располагаете информацией. Подумайте, ведь она может быть ложной!
Ренч саданул со всей силой кулаком по столу.
— Он еще выворачивается! Мне не нужны ваши оправдания. Информация у меня самая точная. Своими ушами слышал. Только что звонили из уважаемого журнала. Заместитель редактора. Там очень ждут статьи — вашей с высокопоставленным соавтором. Вы обещали ее вчера. Они крайне встревожены. Статья идет в уже сверстанный номер. Вот какая спешка! Какой почет! Все, чего вы так жаждали! Вот вам информация!
— Это ерунда, Марк Ефимович!
— Замолчите! Хватит! Я скорее пойму женщин, которые торгуют своим телом, чем ученых, торгующих своими мыслями. Вы хуже шлюхи. Вам все было дано. А вы вместо того, чтобы работать, искали в мое отсутствие себе покровителя. И нашли. Ну уж нашли…
Ренч задохнулся и замолк, судорожно ловя ртом воздух.
— Марк Ефимович! — сказал я четко. — После того, что здесь было произнесено, я ни при каких условиях не смогу остаться в вашей лаборатории.
— Ах, он еще делает благородные жесты! Не сомневаюсь — ваш соавтор уже подыскал тепленькое местечко. Не задерживаю. Можете считать себя свободным…
Он что-то еще кричал, но я его уже не слушал. Сел за свой стол, достал лист чистой бумаги и тут же написал заявление об уходе. Ренч еще продолжал фонтанировать, когда я подошел к нему со своим заявлением:
— Подпишите.
— Пожалуйста!
Он отстранил мою ручку, достал свой фломастер и вывел с необычной для него четкостью: «Согласен освободиться от Булавина немедленно». Расписался и поставил число.
— Прошу! — сказал он, швыряя заявление. — Человек аморальный не может быть ученым.
Я подхватил листок и, не прощаясь, вышел. Вопли Ренча были слышны даже в дальнем конце коридора.
Больше ни волнения, ни раздвоенности я не испытывал. Мне было совершенно ясно: надеяться не на что, и только одним я был озабочен — довести поскорее эту тошную процедуру до конца.
Взяв такси, я быстро добрался до основного здания института и пошел сразу к Большому.
Молоденькая его секретарша, увидев меня, вскочила с радостным трепетанием:
— Вас давно ждут. Просили немедленно доложить, если появитесь. Сейчас ученый совет, но мне сказано, чтоб вызвала для вас. Посидите, пожалуйста, я мигом.
Большой, и правда, не заставил себя о ждать. Даже запыхался, так спешил.
— А, молодая поросль, — прохрипел он, улыбаясь. — Проходите, проходите.
Когда закрылась дверь кабинета, он, резко изменив тон, рыкнул:
— Ну что, одумались? Так-то оно лучше.
Я сел на стул возле его стола, расстегнул портфель и вытащил заявление:
— Подпишите!
— Что это?
— Там все написано.
Он надел очки, прочитал внимательно текст и вдруг хихикнул:
— Судя по этой бумажке, вы здорово поцапались с Ренчем. Лихо же вы перерабатываете информацию. Правильно! Смена ставок.
— Я прошу освободить меня от работы в институте. Неужели не ясно?