Канал вьется перед нами узкой лентой. По обоим его берегам полно отдыхающих. Многие загорают у самой воды. Наш караван идет кильватерной колонной, оттого волна, поднятая головным судном — флагманом, подхлестывается «мошками» и еще усиливается нашим замыкающим «омиком». Словом, большая получается волна. На берег она заползает много дальше волны, поднятой каким-нибудь судном-одиночкой. И смешно смотреть, как наша волна накрывает купальщиц, разомлевших под солнцем у самой кромки берега. Иные не сразу даже понимают, откуда их окатило водой. В бинокль хорошо видно, как дергаются их до этого блаженные физиономии. А потом купальщицы неуклюже, в панической поспешности ползут подальше от воды, но нередко их успевает накрыть вторая волна.
Герка то и дело просит у капитана бинокль и, заранее выбрав объект наблюдения, потешается вовсю. Особенно его развлекают толстухи.
— Посмотри, — кричит он с восторгом Халину, передавая бинокль, — как будут отступать вон те два шмата сала.
— Ах, попочки и в цветочечек блаженно развалились. — Халин ведет нечто вроде репортажа. — Водичка коснулась пяточек. Поднялась к ляжкам! Попочки напряглись! Заюлили, заюлили. Ах, как заюлили! Аж смотреть больно. Встали на карачки, поползли. Ну красота! — Халин быстро отрывает бинокль от глаз: — Глядел бы хоть сутки, да штурвал проклятый!
Капитан подхватывает:
— Штурвал проклятый оставлять нельзя, а то случится что-нибудь такое! — И повторяет, повторяет до бесконечности.
Герка опять изображает пение, Халин — аплодисменты.
— Эх, те бы попочки нам на судно! — говорит Герка. — На всех бы хватило!
Пожалостин продолжает свое:
— Штурвал проклятый оставлять нельзя, а то случится что-нибудь такое!
Наконец он не выдерживает, замолкает, берет бинокль.
Герка спрашивает:
— Что, Борис Викторович, еще одна попка, достойная внимания?
— Створы впереди, — отвечает капитан.
Герка и Халин беззвучно трясутся от хохота, они уже впали в то настроение, когда достаточно палец показать, чтоб ты начал покатываться.
А мне надоело стоять и молчать, надоело быть просто зрителем разыгрывающейся комедии. И я говорю:
— Ну что ж, створы тоже вещь полезная.
Я еще не договорил, а понимаю, что лучше б молчал. Тусклая, никчемная фраза тяжеловесно зависает в воздухе. Герка окатывает меня взглядом, по которому я понимаю, что все это ясно не одному мне.
Надо бы что-то сказать ему в тон. Но что — не могу придумать. В рубке зависает тишина. Мне становится тошно. Выхожу на крыло рубки. Долго стою, греюсь на солнышке, гляжу на березовые рощицы, на воду, убегающую за корму. А когда возвращаюсь в рубку, там снова балаган — хохмят напропалую Герка с Халиным, напевает что-то себе под нос капитан. И мне еще сильнее хочется вписаться в эту веселую, легкую атмосферу. Не получается.
Ловушка для Золушки
На четвертый день после отъезда Ренча в нашей лаборатории появился Большой. Раньше я ни разу не видел его вблизи. Только на общих собраниях — из зала — когда он восседал в президиумах. Начальство обычно без нужды к нам во флигелек не ездило. И уж если собиралось пожаловать, об этом все знали, по крайней мере, за несколько дней.
А тут я сидел один в комнате нашей лаборатории, когда вдруг открылась дверь и на пороге выросла высокая фигура Большого со шляпой в руках.
— Ловко устроились, — сказал Большой весело, — от начальственных глаз подальше — жить спокойнее. А где ваш шеф?
— Марк Ефимович в отпуске, — ответил я, вставая.
— Ах да, — он похлопал себя рукой по лбу. — Сам приказ подписывал и забыл. Склероз. Ну а отдохнуть у вас с дороги можно?
— Конечно, проходите, садитесь.
Он притворил за собой дверь, скинул на стул шуршащий золотистый плащ, мягкую шляпу.
— Значит, пребываете в гордом одиночестве? — спросил он, хоть и шутливо, но строго.
— Остальные работают в библиотеках, дома.
— Понятно. И как такая организация труда — эффективна?