— Сколько получаю — столько и трачу…
— Вот и прекрасно! Зачем же больше? У вас ведь и семьи нет. Как говорится, семеро по лавкам не плачут.
Я попытался свести этот нелепый разговор к шутке:
— Вы же знаете, Марк Ефимович, у холостого расходов куда больше, чем у женатого.
Но Ренч почему-то охотно вцепился в мою последнюю фразу:
— Ах, вот оно что! Женщины. Вы, оказывается, ловелас больше, чем математик. Ловелас! Это, конечно, ремесло разорительное. Впрочем, не осуждаю, не пробовал. Знаю только понаслышке. И вообще, это личное дело. Видимо, чтоб было больше женщин, надо больше денег. Вот так открытие! Ну что ж! Поступайте, как хотите. Я сказал: мешать не буду. Готовьте, сочиняйте. Хоть жаль, очень жаль. Все у вас выходит слишком тривиально, именно так, как мне не хотелось бы. Очень жаль.
— Чего же жаль, Марк Ефимович?
— А, — махнул он рукой. — Не поймете! То-то и жаль, что не поймете, Юрий Петрович. Впрочем, я уже все сказал. И мне, простите, некогда. Спешу.
Он вдруг стал быстро надевать плащ, шляпу. Схватил портфель. И уже на пороге, обернувшись, сказал:
— До свидания! До нескорого! Трудитесь пока сами. Будут вопросы — отвечу, когда вернусь.
На следующий день Ренч уехал в Башкирию.
Начало пути
Пока шли каналом имени Москвы, капитан почти не покидал рубки. На руль он поставил старпома. А когда я, считая штурвал прямой и естественной обязанностью матроса, попросил поставить меня, Пожалостин ответил:
— Потом, потом. Нарулитесь еще — по ночам будут спицы перед глазами вертеться.
Сделал паузу и повторил:
Через минуту снова:
Потом еще раз:
Наконец, запел скрипучим голосом:
И так раз десять подряд.
Это у капитана манера такая. Или свою фразу, или фразу собеседника подхватить и повторять, повторять до бесконечности — сначала просто произносит, затем поет.
Над пением Пожалостина потешается весь караван. Ребята рассказывают такую историю. Раз стоял на руле молодой парень. Надо было выходить из Волги в канал, а там запутанная система — три или четыре искусственных обходных русла. Парень растерялся — крикнул Пожалостину:
— Борис Викторович! Волга кончилась! Я не знаю, куда плыть! В берег врежусь!
Пожалостин медленно взял бинокль и запел:
— Волга кончилася! Волга кончилася! Просто кончилася! Вовсе кончилася! Вот и кончилася! Волга кончилася! — И только после этих вокальных упражнений оборвал песню скороговоркой: — Волга кончилася! Стоп машина! Сам не знаю, куда плыть. В берег можно врезаться!
Вообще странности Пожалостина — одна из благодатных тем для экспедиционного фольклора. Капитан как бы специально что ни день поставляет для баек новый материал. Чего стоит его привычка всех на судне называть по имени-отчеству — не только стармеха и старпома, но и Герку, и меня — единственного на судне матроса. А каждое наше вхождение в шлюз — это, можно считать, готовая байка.
При швартовке место мое на корме, на широкой нижней палубе. Когда открываются ворота камеры и мы вползаем в нее, капитан появляется над моей головой — на краю верхней палубы. Минуту стоит молча, расставив тонкие ноги, затем произносит:
— Ну что, пришвартуемся левым бортом, что ли?
У меня в руке толстый канат — конец по-морскому — отмотанный так, чтобы хватило «привязаться» к стенке, и, услышав капитанские слова, я тащу этот довольно тяжелый груз к левому борту. Встаю так, чтобы, как только подойдем к стене камеры, было удобно накинуть гашу (петлю) на вделанный в бетон гак (крюк). А скрипучий голос надо мной тем временем произносит:
— А может, правым, а?
Тащу конец на правый борт. И только приноравливаюсь, как слышу: