— Позвольте! Вы же как будто согласились на предложенный мною вариант?
Подняв голову от бумаг, я увидел, что от его недавнего добродушия не осталось и следа: лицо пошло пятнами гнева и огромный рот выстроился в брезгливую гримаску.
— Не совсем так, Марк Ефимович. Я вам обещал проанализировать оба варианта.
— Разве? А мне казалось, я вас убедил в своей правоте.
Естественно, я не сообщил ему о слезном призыве Муси воздержаться от полемики с больным. Потому я произнес осторожно:
— Пожалуй, не убедили, а лишь посеяли некоторые сомнения. Но сейчас все это имеет уже историческое значение. Суть в том, что дело сделано.
Дипломатическое мое заявление только подлило масло в огонь.
— Юрий Петрович! — произнес он, чеканя каждый звук. — Вы с некоторых пор самолично взяли на себя обязанность разъяснять мне, где суть, а где ее нет. Ценю вашу заботу, но нужды в ней не ощущаю. Я пока еще не слепой, и поводырь мне не требуется!
— Ну зачем эти обвинения, Марк Ефимович? — с искренним недоумением воскликнул я. — Мы договорились, что я проработаю оба варианта. Вот они! Я пошел по-вашему и скоро убедился: это дорога в никуда. Вернулся к своему. И вот результат: очередной «бурелом» позади. Уже «опушка» видна, Марк Ефимович! К лету я надеюсь довести «лесной вариант» до конечной формулы. Это ведь главное, согласитесь?
Но он явно не согласился.
— Прагматик вы, Юрий Петрович! — сказал он презрительно. — А между тем забываете, что мы ищем не только решение конкретных проблем, но и общий метод осмысления фактов. И в этом смысле тот вариант, о котором я говорил, мне представляется более универсальным, более богатым.
— Не стоит спорить беспредметно, Марк Ефимович! — сказал я примирительно. — Вот выкладки. Вникните сами — и вы увидите, где есть богатства, а где нет.
— Давайте! — Ренч потянулся за листками.
— С какого хотите начать?
— С вашего!
С полчаса он изучал мою работу, улыбался, бурчал под нос: «Изящно! Изящно!» У меня появилась надежда, что нелепая полемика на том и закончится. Но, завершив изучение моего варианта, он, хоть и сказал удовлетворенно: «Что ж вполне, вполне», — но тут же потребовал:
— Ну а тот, что был предложен мною?
Кляня себя в душе, я протянул ему листочки с не доведенным до полного абсурда решением.
Ренч просмотрел их бегло, с налета и тут же возмущенно воскликнул:
— Так вы же не закончили!
— Но здесь же все очевидно, Марк Ефимович.
— Ах, вам очевидно! — он вскочил с кресла и почти бегом понесся по комнате из угла в угол. — Ему, видите ли, очевидно! А вот мне — нет. Нисколечко не очевидно. Более того, мне кажется элементарным отсутствием научной добросовестности, когда собственный вариант доводится до завершения, а чужой оставляют на полдороге. Я уже не раз вам говорил, что нарушение этики мешает развитию науки. Вы не хотите это воспринять. И вот — последний результат. Как можно выбрать один из двух способов решения, объявить его лучшим, наиболее рациональным, не отработав оба до конца?
Я знал, что доля истины в его суждениях минимальная, но все же есть, и я был, в конечном счете, действительно виноват перед ним. Потому мне ничего не осталось, как покаяться.
— Очень сожалею, Марк Ефимович, — сказал я искренне, — что заставил вас так волноваться. Вину свою осознал. Прошу лишь скидку на молодое нетерпение. Дня через три-четыре предоставлю все вам в самом лучшем виде.
— Как хотите, — ответил Ренч раздраженно, — но я и сам на этот раз доведу дело до конца. Дайте только спишу исходные данные.
Он бросился к столу и застрочил очередным паркеровским фломастером. Я тем временем собрал свои бумаги. Как только Ренч закончил, я еще раз пробормотал, что виноват, и торопливо откланялся. Провожать меня в переднюю Ренч не пошел: там, мол, дует, а ему велено оберегаться сквозняков.
Естественно, в ту встречу о диссертации я не сказал ни слова. Хоть и невелики мои дипломатические способности, все же без особого напряжения ума сообразил: не ко времени.
Через три дня я совершенно однозначно доказал полную несостоятельность идеи Ренча. Позвонил ему по телефону, предложил встретиться, но он сказал, что пока еще к разговору не готов, и обещал позвонить сам.
Неделю я ждал его звонка. Наконец еще раз позвонил ему, но Муся, подошедшая к телефону, сказала, что Ренч занят и трубку взять не может.
Между тем подходил срок их отъезда в Башкирию, и я уже беспокоился: разговор о диссертации мог надолго отложиться.