Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот структурный анализ говорит нам немногое о фактическом функционировании экономической машины. Он не раскрывает, работают ли все еще рынки, насколько широким является фактическое влияние государства, и в чьих интересах работает машина. Все эти вопросы являются основными.

Теоретически у государства есть неограниченная власть. Оно законным образом может делать почти все; оно может конфисковать любого. Если мы примем такие юридические заявления в их номинальной стоимости, то мы действительно получим впечатление, что Германия — страна государственного капитализма, несмотря на то, что мы даже еще не упомянули о контроле над трудом, над инвестициями и над валютой. Но закон, как и язык, не всегда выражает реальность; он часто скрывает ее. Чем более очевидны противоречия в обществе, чем больше возрастает производительность труда, чем больше прогрессирует монополизация общества — тем в большей мере функция закона и заключается в том, чтобы скрывать антагонизмы до тех пор, пока не станет почти невозможным проникнуть сквозь толщу слов. И все же именно это и должно быть сделано.

III. МОНОПОЛИСТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИКА

1. Собственность и договор (экономика и политика)

Чтобы понять природу национал-социалистической экономической системы, будут небесполезны некоторые соображения об отношении собственности договора. Что такое капитализм? Как мы его определяем? Многие отождествляют капитализм со свободой торговли и договора, то есть со свободной конкуренцией. Капитализм определяется как экономика, которая постоянно поддерживается свободной инициативой большого количества предпринимателей, конкурирующих на свободном рынке. Таким образом он отождествляется с одной фазой своего развития, капитализмом, основанным на конкуренции. На этой фазе свободная конкуренция считается отличительным признаком. Такая теория капитализма в определенной степени является классической, хотя она и обладает чрезвычайно существенными расхождениями с реальностью. Мы предлагаем иллюстрировать природу экономической системы посредством изучения института собственности.[577] Под этим институтом мы имеем в виду авторитарную или кооперативную устойчивую связь людей, или людей и собственности, для продолжения общественной жизни. Это определение является простым описанием. Оно не имеет никакого отношения к философии институционализма, к плюрализму, неотомизму или синдикализму. Наше определение касается всех видов институтов: семьи, собственности, устоев и так далее. Прежде всего оно определяет главный институт современного общества, частную собственность на средства производства. Собственность для юриста — это просто субъективное право, которое один человек имеет против всех других. Оно обеспечивает владельца безусловным правом на защиту. Область власти человека над вещами, которые он имеет, в принципе безгранична. Владелец — суверен.

Но социолог должен делать различие между разными типами собственности. У человека, которому принадлежит дом, в котором он живет, мебель, которую он использует, одежда, которую он носит, еда, которую он ест, автомобиль, на котором он ездит, нет никакой другой власти, кроме прямого владения вещами, которые он имеет. В силу своего контроля над собственностью он не осуществляет контроля над другими человеческими жизнями. Здания, еда, одежда и автомобили не являются институтами, им не суждено длительное существование. Они исчезают или становятся бесполезными, поскольку они потребляются или изнашиваются.

Есть, однако, второй тип собственности, которая является институтом, потому что это устойчивая и авторитарная организация для сохранения и воспроизводства общества: собственность на средства производства. На нашем языке господство над средствами потребления и средствами производства называют одним и тем же именем: «собственность»; термин, таким образом, стал юридической маской, за которой владелец средств производства осуществляет власть над другими людьми. Термин собственность (и владение) никогда не указывает, какой объект и какая сила находятся позади него, ограничивается ли он контролем над вещами или дает также и контроль над судьбами людей. Собственность на средства производства дает власть: власть над рабочими, власть над потребителями, власть над государством. Собственность на средства производства устойчива, она способствует непрерывному воспроизводству общества, это — основной институт современного общества.

Согласно либеральным идеям, если общество должно непрерывно воспроизводиться, должен быть свободный рынок. Главные необходимые элементы свободного рынка — свободные предприниматели, свобода договора и свобода торговли. Собственник должен быть в состоянии продавать и покупать, одалживать и занимать, нанимать и увольнять. Свобода контракта является поэтому дополнительной или вспомогательной гарантией частной собственности. Она позволяет владельцу средств производства производить и распределять. Общество, основанное на конкуренции, должно также быть основано и на свободе торговли, на праве вести бизнес без вмешательств извне и создавать конкурентоспособный бизнес. Свобода торговли является поэтому другой дополнительной или вспомогательной гарантией собственности во времена эры свободной конкуренции. Она также помогает воспроизводству общества. В процессе конкуренции отпадают неумелые конкуренты, возникают новые организации. Нарушения равновесия устраняют предпринимателей, которые недостаточно рациональны в ведении своего бизнеса; более высокая прибыль в одной отрасли привлекает капитал от других отраслей, сохраняя таким образом динамические качества общества, основанного на конкуренции. Свобода торговли и свобода договора представляют собой важнейшие составные элементы в обществе, основанном на конкуренции.

Таким образом, собственность окружена дополнительными и вспомогательными гарантиями и дополнительными и вспомогательными институтами, которые обеспечивают возможность деятельности этого главного института. Они находятся на службе этого главного института, собственности и, как следствие, изменяются, когда институт меняет свою функцию. Поэтому это не просто юридические категории, какими их представляют сегодня. Сторонники естественного права в XVII столетии и классические экономисты XVIII века ясно понимали, что свобода договора и свобода торговли не просто юридические категории, но выполняют определенные социальные функции. Современные апологеты экономического либерализма утверждают, что свобода договора подразумевает право создавать промышленные объединения, образовывать картели, концерны и тресты. Они полагают, что свобода торговли существует, даже когда отрасль промышленности настолько полно монополизирована, что свобода торговли становится простым формальным правом. Они утверждают, что конкуренция подразумевает право устранять конкурирующие фирмы и устанавливать прерогативу монополистической группы.

Это не тот взгляд, которого придерживались классические экономисты. «Один индивид никогда не должен предпочитать себя любому другому индивиду настолько, чтобы причинять этому другому вред или ущерб с целью принести себе выгоду, хотя выгода одного может быть намного больше, чем вред или ущерб другого. В погоне за богатством, почестями и повышением по службе каждый может бежать настолько быстро, насколько он может напрягать каждый нерв и каждый мускул, чтобы опередить всех своих конкурентов, но если приходится отталкивать кого-нибудь из них или сбивать с ног, снисходительности зрителей приходит конец».[578] В этих суждениях Адам Смит вводит различие между двумя видами конкуренции, одной, основанной на эффективности, а другой, основанной на уничтожении конкурента. Он не терпит конкуренции без ограничений, поскольку в теории Адама Смита конкуренция — это нечто большее, право предпринимателя: это основной механизм непрерывного воспроизводства общества на еще более высоком уровне. Но это обязательно предполагает отсутствие монополий. Свобода договора не подразумевает права создавать промышленные объединения, свобода договора — это форма свободного товара. Где предметы потребления не свободны, где они монополизированы, должно иметь место вмешательство правительства. «Для свободного товара… нет повода для этого [вмешательства правительства], но оно необходимо для булочников, которые могут договориться между собой и выпечь такое количество хлеба и по таким ценам, какие им нравятся».[579]

И все же допущения, при которых классические экономисты готовы гарантировать свободу, имеют еще более широкий характер. Они обращаются к основному институту общества, к частной собственности. Монополии отвергаются как несовместимые с экономической и социальной системой, исключения допускаются только для колоний, и даже здесь только на переходный период. Что касается законов, принятых во время периода меркантилизма для того, чтобы защитить монополии — «то это законы Дракона, эти законы, можно сказать, написаны кровью».[580] Даже корпорация акционерного капитала отвергается в принципе и разрешается только для четырех видов экономической деятельности: банковского дела, страхования, строительства и навигации каналов и водоснабжение крупных городов.[581] Для глубокой социологической проницательности Адама Смита характерно, что он считает корпорации акционерного капитала законными только потому, что в их действиях инициатива предпринимателя становится ненужной, как только экономическая деятельность сводится к простой рутине.

Механизм классической системы основан поэтому на предположении о большом количестве предпринимателей приблизительно равной силы, свободно конкурирующих друг с другом на основе свободы договора и свободы торговли, предпринимателей, инвестирующих свой капитал и свой труд с целью получения экономических результатов и имеющих предполагаемые экономические риски.

На этой стадии общества свобода договора была на самом деле средством, которое удерживало общество вместе. Договор был тогда формой, через которую собственник осуществлял свою свободу, и это было в то же самое время средство покончить с изоляцией, в которой каждый собственник себя обнаруживал. «Это опосредование, заключающееся в том, что я обладаю собственностью уже не только посредством вещи и моей субъективной воли, а также посредством другой воли и, следовательно, в некоей общей воле, составляет сферу договора».[582] По словам Гегеля, поэтому договор — это форма, в которой общество признает собственность и посредством которого собственники образуют общество.

Для более позднего развития капитализма характерно, что юридические категории свободы договора и свободы торговли полностью оторвались от своего социально-экономического основания, и таким образом юридические категории сделались абсолютными. Свобода договора, посредством которой обеспечивалась свободная конкуренция, стала механизмом, который эту конкуренцию уничтожал. Правовая теория и практика, даже еще больше в Европе, чем в Соединенных Штатах, отделяла юридическое понятие «свободы торговли» от социально-экономических требований. Свобода договора стала средством и обоснованием формирования промышленных объединений, предвещавшим конец свободной конкуренции. Таким же образом свобода торговли выродилась в механизм сохранения экономических привилегий и прерогатив. Ее существование утверждалось даже в тех отраслях промышленности, в которых из-за огромного капитала, вкладываемого в один завод, никто посторонний не мог и надеяться создать конкурирующий бизнес, так как он не мог собрать необходимый капитал. Свобода торговли была извращена до лозунга о защите экономических прерогатив и против государственного вмешательства.

Это — одна сторона развития, но есть и вторая, которая, возможно, еще более характерна. Свобода договора, хотя долгое время оспариваемая, подразумевала право сформировать профсоюзы и противопоставлять власти монополиста коллективную власть труда. Свобода торговли также подразумевает право любого предпринимателя покинуть объединение и восстановить свою экономическую свободу, так или иначе подвергающую опасности монополистические владения. Хотя это право утратило большую часть своего фактического содержания, оно все еще допускает образование конкурирующего бизнеса, еще раз подвергающего опасности монополистические привилегии. Эти права принимают особенно опасную форму монополистических привилегий в периоды спада и депрессии. Чем более совершенной и жесткой становится структура экономики, тем более чувствительна она к циклическим изменениям. Тяжелая депрессия неизбежно разрушает монополистические позиции. Картели будут распущены, аутсайдеры останутся в стороне, профсоюзы предотвратят сокращения заработной платы, защищенной неприкосновенностью договоров. В такие периоды свободный договор, свобода держаться в стороне от монополистов превращается в главное оружие против них.

Кроме того, новые технологии требуют огромных инвестиций, которые предполагают риски и могут и не принести доход. Только богатые и влиятельные корпорации будут в состоянии сделать такие инвестиции, и их готовность сделать их будет зависеть от того, какую защиту они получат — от беспощадной конкуренции и неблагонадежности, даже от конкуренции как таковой. Они могут даже потребовать — и так это и происходит — определенных гарантий от государства в виде гарантий прибыли или товарооборота, разрешения списать инвестиции за короткое время, даже в виде прямых субсидий. Посторонние, новые конкуренты, профсоюзы — все эти проявления свободы торговли и договора являются тогда помехой. Они должны быть устранены.

Для обеих сторон поэтому — для широких масс и мелкого бизнесмена, с одной стороны, и монополистических сил — с другой — вмешательство государства в экономическую жизнь становится главной проблемой. Широкие массы и мелкий бизнесмен будут обращаться к государственной машине за защитой. Они будут требовать вмешательства в свободу договора и свободу торговли, чтобы остановить монополизацию или даже распустить существующие промышленные объединения. Этим требованием они просто следуют воззрениям классических экономистов. Но в такой ситуации монополисты потребуют отмены свободы договора и свободы торговли. Они будут настаивать, что право промышленных предприятий выходить из картелей или оставаться в стороне от них означает крах экономической системы. Они будут указывать, что свобода организованного труда увеличивает затраты производства и таким образом цены на предметы потребления. Они поэтому потребуют полной отмены экономической свободы.

В период монополизации новой вспомогательной гарантией собственности является уже не договор, но административный акт, форма, в которой осуществляется государственное вмешательство. Но поскольку это так, то именно форма и содержание мер государственного вмешательства приобретает теперь высшее значение. Кто должен вмешиваться и от чьего имени — теперь становится самым важным вопросом для современного общества. Владение государственной машиной — это, таким образом, кардинальная позиция, вокруг которой вращается все остальное. Это единственно возможное значение первенства политики над экономикой. Должно ли государство сокрушить монополистические владения, должно ли оно ограничивать их ради масс, или же вмешательство должно использоваться для того, чтобы усиливать монополистические позиции, помогать окончательному объединению всего бизнеса, деятельности в сети промышленных организаций? Должно ли государство стать оружием, посредством которого массы станут абсолютно зависимыми от политики его промышленных империй?

Цели монополистических сил не могли быть достигнуты в системе политической демократии, по крайней мере в Германии. Социал-демократическая партия и профсоюзы, хотя они и потеряли свою агрессивную воинственность, были все еще достаточно влиятельны, чтобы защитить свои завоевания. Их способность защищаться сделала невозможной поставить всю государственную машину на службу одной частной группе общества. Точно так же национал-социалистическая партия не могла, возможно, проводить свою экономическую политику на демократической основе. Ее пропаганда и программа были якобы нацелены на защиту предпринимателя малого и среднего масштаба, ремесленников и торговцев, то есть тех самых групп, которые пострадали больше всего при национал-социалистическом режиме. Полное подчинение государства промышленным правителям могло быть осуществлено только в такой политической организации, в которой не было бы никакого контроля снизу, которая испытывала бы недостаток в автономных массовых организациях и свободе критики. Одной из функций национал-социализма и было подавить и устранить политическую и экономическую свободу посредством новых вспомогательных гарантий собственности, посредством команд, административных актов, опутывая таким образом всю экономическую деятельность Германии сетью промышленных объединений, которыми управляют индустриальные магнаты.

Экономика Германии сегодня имеет две главные поразительные особенности. Это — монополистическая экономика и командная экономика. Это — частная капиталистическая экономика, регламентируемая тоталитарным государством. Мы полагаем, что лучше всего ее описывать под названием «тоталитарный монополистический капитализм».

2. Политика картелей при национал-социализме

Первая стадия национал-социалистической политики картелей — прямая проверка нашего тезиса. Система картелей, подвергаемая серьезной опасности во время Великой депрессии, была спасена национал-социализмом. Прежде чем проанализировать национал-социалистическую политику картелей, будет полезно сделать несколько предварительных замечаний о политике Брю-нинга, Папена и правительства Шлейхера во времена депрессии.

В 1930 г. правительство столкнулось с одной дилеммой. Оно могло обрушиться с нападками на существующую систему картелей, распустить картели и снизить цены до уровня мирового рынка, или оно могло поддерживать существующую систему за счет больших масс потребителей. Эта дилемма не могла быть решена сменяющими друг друга правительствами с 1930 по 1933 г., потому что ни у одного из них не было парламентского большинства. Политика картелей периода 1930–1933 гг. поэтому характеризовалась самыми противоречивыми чертами. Она началась с указа президента от 26 июля 1930 г., который был направлен против системы ограниченных или фиксированных цен. Этот указ давал кабинету полномочия аннулировать существующие соглашения картеля или их часть и предписывать картелям выполнение определенных действий. Это включало в себя не только собственные соглашения картеля, но также впервые и вертикальные соглашения, то есть отдельные договора между производителями, оптовыми торговцами, и продавцами, заключенные с целью установления и поддержания ценовой структуры. Далее все соглашения и механизмы со сходными экономическими следствиями, даже если они не попадали строго в границы зоны действия указа, были фактически им охвачены, и поэтому он включал и соглашения между независимыми производителями, или ассоциациями предпринимателей. Наконец, кабинет был уполномочен понижать или отменять тарифы, чтобы облегчить роспуск картелей или снижение цен. Официальный пресс-релиз, который сопровождал указ, заявлял: «Все соглашаются, что реальное регулирование искусственно установленных цен в меняющейся экономической ситуации и при снижении покупательной способности, так же как и при ухудшении положения тех деловых кругов, которые испытывают на себе бремя неограниченной конкуренции, происходит в слишком медленном темпе и в слишком ограниченной степени». Релиз, помимо этого, упрекал картели за искажение отношений между ценами и услугами и утверждал, что восстановление нормального положения дел сдерживается картелями и системой цен. Этот чрезвычайный указ, принятый за чистую монету, представлял собой значительный шаг к активной экономической политике. Он освобождал федеральное правительство от любого контроля со стороны трибунала картелей, и правительство могло теперь действовать, не уведомляя об этом этот трибунал. Таким образом, политика картеля могла быть полностью скоординирована с общей экономической политикой правительства. И все же последствия указа были чрезвычайно скудными. Только один картель был распущен, картель по добыче бурого угля, и это произошло потому, что он много лет подвергался критике, и его деятельность расследовалась специальной комиссией профессионалов, которая обвинила его в совершенно неблагоразумных методах. Решающие полномочия, которые чрезвычайный указ давал федеральному правительству, — отменять или понижать тарифы с целью разрушить систему цен картелей — никогда не использовалась. Неудачность чрезвычайного указа вскоре заставила правительство искать иные способы разрушить структуру цен картелей. На основе президентского чрезвычайного акта кабинет издал 16 января 1931 г. распоряжение, нацеленное против ценовой структуры торговых артикулов. Все ценовые соглашения по торговым артикулам аннулировались до тех пор, пока цены не будут снижены на 10 % ниже уровня 1 июля 1930 г. Они также аннулировались, если ценовые соглашения препятствовали тому, чтобы оптовые торговцы и продавцы предоставляли своим клиентам такие дополнительные скидки, какие они могли им предоставлять 1 июля 1930 г. Некоторые товары были исключены из распоряжения, которое также запрещало карательные меры против организаций, особенно кооперативов, предоставлявшим своим участникам определенные скидки. Поскольку это распоряжение ограничивалось торговыми артикулами, оно, конечно же, не затрагивало ценовую структуру в целом.

По этой причине 8 декабря 1931 г. президент выпустил четыре чрезвычайных указа, снижающих все зафиксированные цены на 10 % ниже их уровня 30 июня 1931 г.; в то же самое время и заработная плата, установленная коллективными договорами, была пропорционально снижена. Зловещая политика дефляции Брюнинга шла теперь полным ходом. Эти четыре чрезвычайных указа также назначали специального уполномоченного по ценам, чтобы контролировать цены тех предметов потребления и услуг, которые были важны для повседневных потребностей. Исполнительное распоряжение от той же самой даты определяло точные полномочия специального уполномоченного. Если цены были слишком высоки, то он мог их снизить. Нарушители могли быть наказаны тюремным заключением и штрафами. Специальный уполномоченный мог закрыть завод, если владелец был неблагонадежен. Он мог приказать, чтобы о ценах на заводах и в магазинах сообщала почта или чтобы ярлыки с указанием цены были прикреплены к товарам. В очень незначительной области товаров и услуг специальный уполномоченный, таким образом, имел право делать то, что считал наилучшим. Но эта система также продемонстрировала полный провал. Торговые ассоциации отказывались сотрудничать, хотя они и не предпринимали открытых атак. Анализ постановлений специального уполномоченного показывает, например, что он установил максимальную плату за услуги трубочистов, уступка домовладельцам, в поддержке которых нуждался кабинет. Он понизил цену на бутылочное и бочковое пиво — уступка баварским сепаратистам, для которых пиво — обязательный элемент в меню. Он понизил цену на обои, минеральную воду и морепродукты. Он выпустил большое количество постановлений, упорядочивающих публикацию законов о ценах и ярлыках. Но это все, что он сделал.

За исключением снижения уровня цен на 10 % никакие эффективные меры не были приняты или не могли быть приняты тремя донацистскими полудиктаторскими правительствами Брюнинга, фон Папена и фон Шлейхера. Их политика была политикой канатоходца над глубокой пропастью.

Национал-социалистический режим пришел к власти 30 января 1933 г. и сразу начал проводить такую политику в отношении картелей, которая удовлетворяла все требования промышленных объединений. 15 июля 1933 г. был выпущен первый указ о картелях. Поскольку чрезвычайный указ о картелях от 26 июля 1930 г. были просто чрезвычайным указом, закон 15 июля 1933 г. изменял указ о картелях 1923 г. Он отстранил трибунал картелей от всех действий, которые правительство намеревалось предпринимать против картелей, ограничивая его сферу спорами между участниками, и участниками и посторонними. Немецкая промышленность всегда нападала на раздел 9 указа о картелях, на так называемую профилактическую цензуру на бойкоты и сходные меры. Закон 1933 г. изменил раздел 9, добавив новый параграф:

Новый закон, таким образом, позволял картелям уничтожать неблагонадежных конкурентов посредством бойкотов или сходных мер. Он был нацелен на исключение всех неблагонадежных бизнесменов из экономической системы, и он обнаруживает неблагонадежность везде, где конкурент продает ниже оправданных цен, даже если он не связан никаким ценовым соглашением. Торговец, снижающий цены, может быть, таким образом, искоренен частной силой с санкции государства. Однако искоренение торговцев, снижающих цены, не предусматривается и не планируется непосредственно. Не само государство очищает экономическую систему. Смертный приговор выносится частной организацией, хотя председатель трибунала картелей должен дать свое согласие.

Эта чистка направлена исключительно против мелкого продавца, оптового торговца и ремесленника. Это — характерная особенность национал-социалистической политики устранения неэффективного бизнесмена, то есть бизнесмена, завод которого не является достаточно крупным, чтобы обеспечить ему приличное существование или материально содействовать общей готовности к войне. На данном этапе мы ограничимся тем, что обратим внимание на чистку, выполняемую не самим государством, а картелями с санкции государства; двух примеров должно быть достаточно. Соглашение о картеле в немецкой радиопромышленности в августе 1934 г. и феврале 1936 г.[583] предусматривает, что только признанные оптовые торговцы и продавцы могут снабжаться, получая наборы товаров, и что никакие новые торговцы не могут быть допущены. Как следствие, число оптовых торговцев уменьшилось от приблизительно 800–900 в 1933 г. до 598 в 1939 г., в то время как в 1938 г. число продавцов уменьшилось с 31 800 до 27 590.[584] Признание предоставлялось только благонадежному торговцу, то есть тому, кто в личном, экономическом и финансовом отношении был благонадежен. Чтобы быть финансово благонадежным, оптовый торговец должен иметь капитал по меньшей мере 30 000 марок, и он должен обеспечить его из своих собственных средств, и не может его поэтому взять взаймы. Решение в сигаретной промышленности является столь же исключительным. Согласно хартии картеля от 31 декабря 1938 г.[585]только продавцы, у которых среднегодовой товарооборот табака оценивается не менее чем в 5000 марок, наделены правом снабжаться непосредственно изготовителем. В рассматриваемом деле федеральный экономический трибунал (тот, который пришел на смену трибуналу картеля, теперь распущенному) отрицал, что это право принадлежит бакалейщику и владельцу гостиницы, хотя был единственный табачный магазин в городе и хотя обращение было поддержано местным национал-социалистическим лидером. Эти два примера указывают ясно, что недавно завоеванная организационная власть картеля используется для «проведения чистки» мелкого бизнесмена.

Положение «неблагонадежного бизнесмена» подвергалось опасности еще и ослаблением профилактической цензуры. Исполнительное распоряжение от 5 сентября 1934 г. объявляло, что регистрация заявления в трибунал картеля от участника или постороннего против намечаемых мер по бойкоту не имеет больше приостанавливающих последствий. Организационная власть картеля согласно закону от 15 июля 1933 г. была чрезвычайно усилена.

В ту же самую дату был издан и второй закон о картелях, вводивший принудительное объединение в картели. Федеральному министру экономики были даны полномочия создавать принудительные картели, заставлять посторонних присоединяться к существующим картелям, запрещать создание новых предприятий и расширение существующих предприятий как по размерам, так и по видам деятельности, и регулировать деятельность существующих заводов. Не допускалась никакая компенсация убытков, возникающих от таких действий.

[577] Наиболее значительный вклад в этой области — Karl Renner. Die Rechtsinstitute des Privatrechts und ihre soziale Funktion. Tubingen, 1929 (первое издание было опубликовано под псевдонимом Йозефа Карнера в первом томе «Магх-Studien»). Я приспособил эти идеи к ситуации в Германии 1920–1932 в моей книге «Koalitionsfreiheit und Reichsverfassung». Berlin, 1932, и к национал-социализму в моей статье: Der Funktionswandel des Gesetzes im Recht der bürgerlichen Gesellschaft // Zeitschrift fur Sozialfor-schung. 1937 (VI). P. 542–596 / Trans, by the University of Chicago // Second Year Course in the Study of Contemporary Societi. 8th cd. Chicago, 1939.

[578] Adam Smith. A Tlieory of Moral Sentiments. 6th ed. 1790. Vol. I, Part III, Ch. 3. P. 339; and Vol. I. Part II, sec. ü. Ch. 2.

[579] Adam Smith. Lectures on Justice, Police, Revenue and Arms / Ed. Can-nan. Oxford, 1890. P. 177.

[580] Adam Smith. Wealth. Book IV. Ch. 8.

[581] Ibid. Book V. Ch. I. P. üi. Art. I.

[582] Hegel. Philosophy of Right / Trans, by Dyde. Sec. 71.

[583] Reichswirtschaftsgerichtsrat Dr. W. Rittgen. Berufsanforderungen im Rundfunkgrosshandel // KR. 1940 (38). P. 321–333.

[584] Каитапп A. Auswirkungen der An- und Aberkennungsrichtlinien // Rundfunkhandler. 12 April 1939. P. 297.

[585] Решение федерального экономического трибунала от 12 июля 1939 // KR. 1940 (38). Р. 13.