Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Принудительное объединение в картели не является чем-то новым в истории Германии. Мы упоминаем только об угольных и калийных картелях, а также о принудительных картелях по крахмалу, спичкам, молоку, сахарной свекле, речному судоходству и зерну.

Но предыдущие принудительные картели всегда были основаны на специальных законах и таким образом были подотчетны парламентским дебатам и парламентскому контролю, тогда как закон от 15 июля 1933 г. давал министру экономики неограниченную и произвольную власть принудительного объединения в картели. Неудивительно, что мы обнаруживаем идентичные законы в Италии (июнь 1932 г.) и в Японии (апрель 1931 г.).

Каковы цели этого закона? Официальный пресс-релиз подтверждает наш взгляд, что картели являются организованной формой растрат. Он сообщает: «Тяжелая депрессия, нависающая над немецкой экономикой, нанесла наиболее сильный удар в тех отраслях промышленности, в которых производительная способность далеко превышала маркетинговые возможности. Сильная конкуренция и низкий уровень цен… привели нас ближе к той точке, где предприятиям, важным для нашей национальной экономике, грозит крах». Как следствие, необходимо принудительное объединение в картели. Государство должно получить больше полномочий, чтобы предотвратить закрытие заводов и резкий рост цен, чтобы сохранить такие предприятия и такие отрасли промышленности, которые подвергаются опасности при конкуренции, потому что они чрезмерно капитализированы и имеют избыточную мощность. Три различных вида полномочий передаются министру экономики — создание новых принудительных картелей, присоединение посторонних к существующим картелям, и запрет как на создание новых учреждений, так и на расширение существующей мощности предприятия. Частные организации, таким образом, получали санкцию на ограничение мощности целых отраслей промышленности и на их подчинение желаниям и командам монополистических правителей. Национал-социалистическое государство довело до своего логического завершения довод, выдвинутый много десятилетий тому назад, а именно, что организация промышленности в картели — лучшая и высшая форма промышленной организации. Сообразительный национал-социалистический экономист подвел итог: «Принудительный порядок с помощью государственного суверенитета дает картелю власть, которой он не мог бы достичь на добровольной основе».[586]

Закон о принудительном образовании картелей опять же направлен прежде всего против бизнесменов малого и среднего масштаба, которые часто отказываются добровольно присоединяться к картелю и таким образом теперь полностью подчинены требованиям могущественных концернов. Сопротивление принудительному образованию картелей также берет начало в антагонизме между чистыми и смешанными предприятиями, то есть между предприятиями, производящими единственный тип товара, и вертикальными концернами, имеющими дело с целым рядом сырьевых материалов, производственных товаров и предметов потребления. Применяются новые полномочия государства опять же против независимого бизнесмена. Это прямое отклонение от официальной идеологии картеля, которая рассматривает картели как организации для защиты бизнесменов малого и среднего масштаба.

Исследование применения национал-социалистами закона о принудительном образовании картелей до 1937 г. подтверждает нашу точку зрения. Имеются десятки, даже сотни таких распоряжений, запрещающих создание новых заводов или расширение существующих или принудительно созданных картелей. В цементной промышленности, например, наконец осуществилась старая мечта цементных магнатов. В течение многих лет цементные картели в жестоких и дорогостоящих поединках сражались против посторонних фирм, которые, привлеченные высокой прибылью, которую структура картеля сделала возможной, создавали новые заводы или просто угрожали их создать, что они могли легко сделать, так как сырье имелось в изобилии, а требования к капиталу были низкими. Картелям пришлось пожертвовать миллионами, чтобы подкупить таких фактических или потенциальных конкурентов. 12 декабря 1940 г.[587] четыре региональных цементных картеля были принудительно объединены с немецким цементным союзом, охватывающим всю территорию и включающим каждого производителя. Бумажная промышленность была защищена распоряжением, запрещавшим создание новых или расширение существующих заводов.[588] Полиграфическая промышленность, которая сильно пострадала после того, как доктор Геббельс монополизировал печать, была защищена принудительным образованием картелей, мешавшим посторонним фирмам сбивать цены.[589] В ходе чистки розничной и оптовой торговли, которую мы обсудим позже, приказ от 15 января 1940 г., запрещал с незначительными исключениями создание или поглощение торговых предприятий и делал такие действия зависящими от предыдущего разрешения.[590] Почти в каждой отрасли торговли и промышленности существовали бесчисленные ограничения такого же рода, о которых должным образом сообщает Kartell-Rundschau.

Мы видим теперь, что закон о принудительном образовании картелей поддерживает и укрепляет существующие организационные модели. На первой стадии национал-социалистической экономической политики цель заключалась в том, чтобы обеспечить прибыль промышленных объединений даже при уменьшенном объеме производства. В этом отношении поэтому национал-социалистическая политика не отличалась от политики допплеровских кабинетов времен кризиса. Она просто довела их политику до радикальных последствий.

Вместе с принятием Четырехлетнего плана 18 октября 1936 г., экономическая политика национал-социализма изменилась и теперь была нацелена на полную занятость и использование всех ресурсов для подготовки к войне. Место картелей в этой подготовке и в экономике военного времени, следовательно, также изменилось. Указ о Четырехлетием плане очень краток и не дает конкретного указания о курсе политики картелей. Он гласит:

«Реализация Четырехлетнего плана, о котором я имел честь объявить на партийном съезде, требует единого направления всех сил немцев и твердой концентрации всех способностей партии и государства.

Я поручаю выполнение Четырехлетнего плана премьер-министру генерал-полковнику Герингу.

Премьер-министр, генерал-полковник Геринг примет все меры, необходимые для решения возложенной на него задачи, и для этого он имеет право издавать исполнительные распоряжения и общие административные постановления. Он наделен правом отдавать приказы всем властям, включая высшие федеральные власти, всем канцеляриям партии, ее органам и филиалам».

Цель Четырехлетнего плана неизбежно оказывается в противоречии к традиционному характеру картелей. Для сущности экономики картеля сама причина принудительного образования картелей является ограничением производительной способности. Поэтому организация картеля была отклонена многими ведущими немецкими промышленниками. Уже в 1903 г. доктор Шахт, например, заявил, что «картель означает стагнацию. Трест означает прогресс и производство. Картели не представляют собой ничего иного, кроме взаимных объединений ради гарантированной прибыли».[591] Шахт считал, что картели — это органы экономики, находящейся в состоянии упадка, и они несовместимы с расширяющейся экономической системой. Целью Четырехлетнего плана, напротив, является увеличение продукции и производительной способности и полная модернизация немецкой промышленности.

Сам этот антагонизм между официальной целью экономической политики и традиционной политикой картелей вновь и вновь находил выражение во вспышках недовольства у национал-социалистических лидеров. На собрании федеральной крестьянской организации 27 ноября 1938 г., министр сельского хозяйства Баке выразил предпочтение вертикальным формам организации, иными словами, полному поглощению всей экономической деятельности трестами. Только такие формы, сказал он, могут решить экономические проблемы Германии.[592] Еще более важное заявление было сделано доктором Рудольфом Бринкманом, государственным секретарем в министерстве экономики, 21 октября 1938 г.[593] Его программная речь была обзором всей экономической политики, отношения между государством и экономикой, и отличалась беспрецедентной ясностью. Бринкман начал с утверждения, характерного для всей либеральной теории, что государство и экономика — две различные системы с двумя различными сферами влияния, двумя различными видами задач и двумя различными организациями. Экономическая политика Германии не была экономической политикой меркантилизма, хотя он допустил сходство в применяемых методах и в объеме деятельности правительства в экономической сфере. Национал-социализм, продолжал Бринкман, верит в свободную личность, работающую в рамках такого порядка, который не является и не должен быть бюрократическим. Однако, он признал, что государство было вынуждено создать пугающее изобилие административных органов. Но и картели, на его взгляд, были в равной мере подвержены этому злу. «Самый подлинный экономический дух национал-социализма завоевывает превосходство — и все увидят, что он действительно завоевывает превосходство, — будет больше готовности к свободному подчинению… подлинным экономическим потребностям, и множество бюрократических учреждений будет заменено ответственностью самой экономики [выделено курсивом в оригинале]. Истинный социализм, должно быть установлено, является борьбой против произвола и за истинную эффективность». Мотив получения прибыли все еще является сильным и решающим. Свободная инициатива, на взгляд Бринкмана, скована существованием мелких и средних бизнесменов. Но он вынужден признать, что бизнес малого и среднего масштаба находится в состоянии упадка. Влиятельные частные организации продолжают существовать и использовать государственный суверенитет, чтобы укрепить свою власть. Монополистические организации, диктующие цены, фактически живут на субсидии, выплачиваемые из кармана народных масс.

От этого пункта Бринкман продолжает двигаться к серьезному обвинению системы картелей. Стабилизация цен картеля ведет, считает он, к гораздо большей уязвимости свободных цен. Тогда становится невозможным обеспечить устойчивое отношение между обязательными и свободными ценами. Высокие цены картеля не способствуют продвижению модернизации. В частности, квоты картелей, твердо фиксирующие выпуск продукции членов картеля, заставляют своих более продвинувшихся в модернизации участников работать на не модернизированных линиях. Самым худшим, на его взгляд, является тот факт, что в период полной занятости система картелей препятствует автоматическому и полному сокращению затрат производства, сдерживает более высокий стандарт жизни народных масс и предотвращает появление нового поколения предпринимателей. Если система картеля будет продолжать терпеть неудачи, государство должно будет обратиться к более строгим мерам. Оно не будет национализировать промышленность, потому что национал-социализм верит в «духовную», а не в «материалистическую» национализацию экономики. Именно поэтому государство повторно передало частным корпорациям свои авуары в частных банках и в Объединенном стальном тресте. Но государство должно принять на себя дополнительную ответственность, если движение к высокой производительности и к полному использованию всех доступных ресурсов не должно сдерживаться системой картелей.

Картели действительно стали органами достижения полной занятости в результате сотрудничества с государством и под его давлением. Они стали таковыми, потому что теперь более, чем когда-либо ранее, они являются просто маской, скрывающей власть промышленных империй, которые, таким образом, обеспечили себе контроль над политической структурой бизнеса.

Мы уже упоминали, что корпоративная организация бизнеса была приостановлена, потому что картели использовали новую идеологию для устранения посторонних и расширения своей сети на целые отрасли промышленности и торговли. Некоторые национал-социалистические комментаторы выражали свою ненависть к «процессу вырождения и фальсификации, вызванному подкупом государства картелями».[594] Хотя корпоративная организация была приостановлена, передача политических полномочий картелям все еще продолжается. Следует напомнить обо одном весьма значительном пункте при обсуждении отношений между бизнесом и политической организацией. В организациях картелей, в трестах, в объединениях и в корпорациях акционерного капитала принцип лидерства не преобладает. Во всех этих организациях решает большинство. Но в картелях большинство — это не большинство участников, но большинство квот либо на производство, либо на продажи. Чем больше квота, тем больше право на участие в голосовании. В силу логической необходимости картели поэтому находятся во власти крупнейших участников. Именно они используют полудемократическую форму картелей для того, чтобы захватить контроль над политической организацией бизнеса.

Эта ситуация часто была объектом критики. Фактически никакой аспект экономической организации не получал такого большого внимания, как власть, которую картели осуществляют над публичными, политическими, сословными, корпоративными, самоуправляющимися или автономными органами бизнеса. «Верно, что в торговых ассоциациях [группах] известная идентичность персонала торговых ассоциаций и картелей играла исключительно важную роль и на практике привела к тому результату, что влияние и власть публичных организаций, которым не приходилось регулировать рынок, использовались, чтобы усилить частную власть картелей — так пишет «Frankfurter Zeitung».[595] Один из лучших наблюдателей структурных изменений в национал-социалистической экономике приходит к выводу:

«Оказывается, есть союз между торговыми ассоциациями и картелями, который подразумевает, что организация на ее низшей и поэтому решающей стадии с самого начала ограничена содействием существующих картелей. Сегодня государство серьезно ослабило положение аутсайдеров, так как руководитель торговой ассоциации обладает властью как представитель принудительной организации и таким образом способствует укреплению и доминированию картеля. Картели иногда прямо организовывались группами [электротехническая промышленность и автомобильная торговля], чтобы быть способными провести меры по принудительному объединению. Эта процедура, кажется, началась и в различных областях торговли, которые не были ранее объединены в картели».[596]

Вновь и вновь появляются жалобы, что картели доминируют над группами, а не наоборот.

Группы получили много прав, ставящих их выше картелей — и в первую очередь то, что немцы понимают под «упорядочиванием рынка». Группы наделены правом получить информацию из картелей, изучать их цены, квоты, и условия продаж, а также правом накладывать вето на все решения картеля, которые противоречат экономическим принципам, которым следуют группы или федеральное правительство.[597]

Но различие между регулированием и упорядочиванием рынка становится все менее и менее надежным, так как группы «могут почти ежедневно»[598] приступать к маркетинговой деятельности с согласия министра экономики, и они, кроме того, имеют дело с вопросами внешней торговли, которая, конечно же, осуществляется в форме регулирования рынка.

Таким образом, группы действительно стали органами, контролирующими картели, но в то же самое время некоторые из них сами превратились в картели: поэтому почти невозможно установить, где начинаются задачи одного и где заканчиваются другие. Один факт тем не менее остается решающим: именно картель, через взаимосвязанный персонал, управляет группой.

Как следствие такого направления развития федеральный министр экономики обнаруживает себя вынужденным издать постановление, требующее «в максимально возможной степени» разделения функций группы и картеля. Закон 27 февраля 1934 г. запретил группам участвовать в маркетинговой деятельности, а постановление от 2 июля 1936 г. обязывало устранить путаницу между картелями и группами. Известный указ о реформе от 12 ноября 1936 г. требовал, чтобы канцелярии руководителей и менеджеров групп и картелей не оставались в одних и тех же руках, «чтобы обеспечить их беспристрастность». Министр приказал, чтобы национальная экономическая палата сообщила ему до 1 апреля 1937 г., в какой мере один и тот же персонал занимал ведущие позиции и в группах и картелях, и была ли такая идентичность персонала необходима. Характерно, что в дальнейшем никто ничего не слышал о докладах федеральной экономической палаты. Постановление министра добавляет, что группы, «созданные по принципу принудительного участия и руководства, с общими экономическими задачами, стоят выше маркетинговых организаций а не рядом с ними. Я поэтому намерен заручиться поддержкой организаций промышленности, чтобы контроля за маркетинговые организации, который до настоящего времени осуществлялся только мной. Это относится и к группам, и к палатам. Самоуправляемая промышленность должна чувствовать себя ответственной за то, чтобы маркетинговые организации во всех своих мероприятиях действовали в соответствии с экономической политикой федерального правительства».[599] Группы и палаты действительно все более и более становились контролирующими органами государства, но контроль за ними со стороны картелей и трестов не был уменьшен — напротив, он был усилен. Железный закон капиталистической концентрации и военные нужды были гораздо более сильными, чем благочестивые надежды министра экономики. Поэтому во время самой войны переплетение картелей и политической власти стало еще более сильным и широко распространенным, чем когда-либо прежде. Мы уже обсуждали состав и задачи распределительных органов, которые выделяли сырье и полуфабрикаты потребителям. Хотя распределительные учреждения юридически были органами публичного права и учреждениями Reichsstellen, они и по закону, и фактически были идентичны картелям. Желание, высказанное министром экономики и многими благонамеренными критиками, было невозможно исполнить вопреки системе картелей. Сегодня самая важная политическая и экономическая деятельность в Германии — распределение сырья — поручена частным организациям, которыми управляют влиятельные монополисты.

Это еще не все. Немецкая промышленность стремилась усилить организационные связи между картелями и группами. Два примера обозначат тенденцию. Один из самых недавних и объемных картелей — немецкий союз соли.[600] Заявление, объявляющее об его учреждении, гласит, что хартия картеля вводит принцип руководства, добавляя, однако, что руководитель избирается, а не назначается сверху. Хартия предусматривает, что руководитель отраслевой группы, включающей солевую промышленность, автоматически становится заместителем руководителя картеля. В этом случае тесная связь картеля и группы допускается даже в хартии картеля. Только один случай, известный автору, явно демонстрирует подлинную субординацию картелей и групп: стекольная промышленность, которая, вследствие объединения самых передовых европейских стекольных предприятий Судетской области, столкнулась с полным крахом. Чтобы упорядочить хаос, федеральный представитель по стекольной промышленности организовал стекольный трест, который принял руководство над всеми картелями и всей стекольной промышленностью.[601]

Неудивительно, что вследствие подчинения политической структуры бизнеса картелям последние получили новое название. «Они, как предполагается, представляют абсолютно новый тип организации».[602]

Принудительное объединение немецкого бизнеса в картели почти завершено. Картели полностью признаны. Они осуществляют публичные политические функции, но однако освобождены от принципа политического руководства и остаются под контролем своих собственных участников. Статистические данные роста числа картелей ничего не означают. Между началом войны «и декабрем 1940 г. было создано двадцать новых картелей, и от двадцати до тридцати было распущено».[603] Эти данные бессмысленны, потому что они не принимают во внимание модернизацию системы картелей, включение более мелких картелей в более крупные, увеличение размеров из-за включения Судетской области, Австрии, и Протектората. Хотя число картелей не очень увеличилось, масштабы деятельности этих картелей стали более грандиозными.

3. Рост монополий

Кто же все-таки управляет картелями? Являются ли картели демократическими организациями в одинаковой мере влиятельных бизнесменов? Конечно же нет. Они в большей мере являются демократической маской, которую индустриальные магнаты используют, чтобы скрыть свои деспотичные полномочия. За могущественным движением картелей имеется еще более могущественная тенденция к централизации, которая достигла такого масштаба, о котором раньше и не мечтали. Структура картеля является не демократической, но деспотической. Решения картеля принимаются большинством квот, а не голосов. В угольном синдикате Верхней Силезии, например,[604] 100 000 тонн продукции дают один голос. Производство в 1928 г. составляло 26 000 000 тонн, разделенных между четырьмя заводами, каждый из которых производил от четырех до пяти миллионов тонн, пятью заводами, каждый из которых производил от одного до двух миллионов, и одним предприятием, производившим 200 000 тонн. Из 260 голосов поэтому только четыре крупных завода располагали приблизительно 18о голосами. И это ни в коей мере не чрезвычайный случай.[605]

Процесс монополизации стимулировался большим количеством факторов. Исследование структурных изменений, кажется, показывает, что едва ли есть такая экономическая мера, которая в конечном счете не способствует концентрации и централизации.

В частности, следующие факторы совершенно необходимы в этом гигантском процессе: отчуждение еврейской собственности в пользу арийцев; германизация; технический прогресс; искоренение бизнесменов малого и среднего масштаба; и корпоративная структура. Кроме этих факторов, каждый из которых будет обсуждаться, бюрократической структуре государства и бизнеса при недостатке ресурсов внутренне присуща тенденция к поддержке крупного бизнеса и разрушению мелкого. Государственная бюрократия предпочитает иметь дело с одним большим бизнесом или с несколькими крупными корпорациями вместо сотен мелких и средних фирм, которые имеют множество расходящихся интересов. Если должна быть установлена система приоритетов, если сырье должно выделяться, то крупные корпорации будут неизбежно жить лучше, чем мелкие предприятия, а «смешанные» объединения, у которых есть их собственная сырьевая база, лучше, чем «чистые». Очевидно, более важно обеспечить поставки крупной корпорации, нанимающей тысячи рабочих, чем сохранять небольшое фабричное управление.

Эта тенденция будет характеризоваться еще более тесными отношениями между бизнесом и государством при условии, что, как в случае Германии, крупный бизнес управляет картелями и группами.

[586] Claire Russell. Die Praxis des Zwangskartellgesetzes // ZS. 1937 (97).

[587] KR. 1940 (38). P. 335.

[588] KR. 1940 (38). Р. 337 (Decree of 28 September 1940).

[589] KR. 1940 (38). P. 82 (Decree of 27 January 1940).

[590] KR. 1940 (38). P. 42.

[591] Preussische Jahrbücher. 1903 (110). Р. 7.

[592] DAZ. 27 November 1938.

[593] DAZ. 2 November 1938.

[594] Franz Bohm. Wettbewerb und Monopolkampf. Berlin, 1933. P. X and 358.

[595] FZ. 18 November 1938.

[596] Leonard Miksch. WK. 1936 (15). N 4.

[597] Barth. Op. cit. Р. 82.

[598] Ibid. Р. 75.

[599] Постановление от 12 ноября 1936. KR. 1936 (34). Р. 753~7бо, и Barth. Op. cit. Р. 75.

[600] DV. 1941, N 22. Р. 825.

[601] Otto Suhr. Umwalzungen in der Glasindustrie // WK. 1940 (19). P. 83–92.

[602] Leonard Miksch. Bewirtschaftungskartelle // WK. 1940 (19). P. 24–32.

[603] KR. 1940 (38). P. 95.

[604] Karl Euling. Die Kartelle im oberschlesischen Steinkohlenbergbau. Jena, 1939.

[605] В угольном синдикате Рура продажа 100 000 тонн и потребление 150 000 тонн обеспечивают один голос.