Гитлерюгенд включал в себя несколько групп: собственно гитлерюгенд (подростки от четырнадцати до восемнадцати лет); Jungvolk; Bund Deutscher Madel; Jung Madel; и организацию Веры и Красоты (Glaube und Schonheit), образованную Bund Deutscher Madel. Орган в целом был подотчетен партийному казначею, который контролировал его финансы.
Когда Бальдур фон Ширах был назначен молодежным лидером германского рейха, он стал высшим государственным деятелем молодежных организаций, функционирующим одновременно и как партийный и как государственный лидер. Он использовал новые полномочия для координации всего молодежного движения и таким образом осуществлял партийное требование полного контроля. Он распустил Grossdeutscher Bund, объединил молодежную организацию Шарнхорста, молодежный трудовой фронт и аграрную молодежную организацию в одно движение и достиг рабочего соглашения с религиозными молодежными организациями.
Несмотря на свою политическую монополию над всеми молодежными организациями, молодежный лидер не рассматривался как государственный служащий; он не принадлежал к государственной службе и не был подчинен ее дисциплинарным инструкциям. Союз между гитлерюгендом и государством основывался исключительно на том факте, что одна личность занимала две должности. Тем не менее гитлерюгенд получал финансовую помощь от государства и пользовался бесчисленными политическими привилегиями.
1 декабря 1936 г. правительство издало закон о гитлерюгенде, который провозглашал, что «вся германская молодежь на территории рейха организуется в гитлерюгенд». Тот же самый закон возвышал национального молодежного лидера до высшей федеральной должности непосредственно при Гитлере. И распоряжение от 11 ноября 1939 г. давало национальному молодежному лидеру приоритет во всех молодежных вопросах над региональными чиновниками в Пруссии, региональных правительствах и федеральными уполномоченными на оккупированных территориях. Несмотря на все это, молодежное движение рассматривалось не как «государственная молодежь» (как итальянская Balilla, например), но как «партийная молодежь».[135] Федеральные и местные учреждения были простыми средствами, через которые национальный молодежный лидер исполнял партийные запросы. Гилерюгенд имел свою собственную законодательную, административную и судебную власть, специально закрепленную указом о молодежной службе (Jugenddienstverordnung) от 25 апреля 1939 г., который сделал обязанностью каждого подростка от десяти до 18 лет служить в гитлерюгенд. В подражание «тройственной» теории Карла Шмитта дом, школа и гитлерюгенд описывались как три столпа обучения молодежи.
Когда гитлерюгенд был расширен, чтобы включать в себя всю молодежь Германии, он утратил свой партийный характер. Новая организация, намеренная воспитывать будущих лидеров, стала необходимой, и чрезвычайное распоряжение (25 марта 1939 г.) предусматривало создание такой элиты, Stamm Hitler Jugend, внутри организации. Членство в ней было добровольным, и эта центральная группа опять являлась партийным органом в прямом смысле этого термина.[136]
5. Партия и другие ведомства
Отношение, описанное в предыдущем разделе, сохраняется и в случае службы труда, военной администрации и государственной службы: здесь государство ставится выше партии. Статья 26 Reichswehrgesetz (закона об армии) предусматривает отмену членства в партии на время периода военной службы. Статья 17 закона о службе труда (26 июня 1935 г.) запрещает партийную деятельность во время трудовой службы с несколькими небольшими исключениями. Верно, что статья и закона о государственной службе приостанавливает принцип несовместимости и позволяет государственным служащим занимать неоплачиваемые должности в партии в ее филиалах без специального разрешения; но истинное отношение между государственной службой и партией лучше всего иллюстрирует Anordnung uber die Verwaltungsfuhrung in den Landkreisen (распоряжение об администрации мелких сельских единиц), 28 декабря 1939 г. Это распоряжение поручает Menschenfuhrung, то есть управление людьми, партийному заместителю, который отвечает перед вышестоящими лицами за настроения и позицию народа в мелких административных единицах». Но ответственность за административные функции остается исключительно у Landrat, который не подвержен никакому вмешательству со стороны партийных чиновников — они могли только вносить предложения. Распоряжение ясно демонстрирует, что, несмотря на идеологическую деградацию государства, абсолютная и исключительная руководящая власть государственного исполнителя никоим образом не уменьшилась. Исключая полицию и молодежное движение, государственная служба является высшей, а государство остается тоталитарным.
Трудности, возникающие из чрезвычайно сомнительного отношения между партией и государством, легально разрешаются принципом лидерства; кроме того, многие высшие партийные вожди являлись в то же время высшими государственными чиновниками. В этом контексте мы будем обсуждать только правовые рамки; социологические и политические предпосылки будут проанализированы позднее.[137]
Наверху единство партии и государства воплощает Адольф Гитлер, который одновременно и лидер партии, и глава государства. Заместитель лидера партии — член кабинета, хотя он и не государственный министр в строгом смысле.[138] Все федеральные регенты и большинство президентов провинций Пруссии также были провинциальными лидерами партии (Gauleiter). Глава партийного иностранного отдела (Бёле) занимал тот же самый пост в Министерстве иностранных дел (30 июня 1937 г.). Тем не менее есть разные варианты. Например, приказ 29 февраля 1937 г. предписывает, что Kreisleiter партии не может занимать полноценную административную позицию в государстве или в муниципалитетах. С другой стороны, и государственная, и партийная организация подчиняются приказам главы дорожного строительства (Тодт) и главе четырехлетнего плана (Геринг).
Мало того, что лидеры партии часто занимали высшие государственные посты, но и партийная юрисдикция получила официальный статус. Заместитель лидера партии помогал оформлять законодательные и исполнительные приказы (например, указы 25 июля 1934 г. и 6 апреля 1935 г.) и подбирать государственных служащих, непосредственно назначаемых вождем (статья 31 закона о государственной службе 26 января 1937 г.). То же самое верно и в отношении лидеров трудовой службы (3 апреля 1936 г.). В муниципальной администрации партийный заместитель был и остается партийным чиновником (статья 6 Reichsgemeindeordnung).
Мы можем сделать вывод, что невозможно описывать партию как общественную корпорацию. Это обстоятельство становится более ясным, когда мы изучаем проблему судебного контроля, решающую проблему для любой корпорации. Есть единодушное мнение, что партия вообще не подчиняется никакому контролю. Партийная собственность не может быть предметом ни публичного, ни частного иска.[139] Кроме того, внутренняя администрация партии, ее законодательная структура и ее судебная власть несопоставимы ни с какой общественной корпорацией. Документы, издаваемые партийными лидерами — это публичные документы, а партийные политические лидеры — публичные служащие. Партийные суды имеют власть, тождественную власти обычных судов; они наделены правом заслушивать свидетелей и экспертов под присягой; нижестоящему партийному чиновнику не разрешается давать свидетельские показания перед каким-либо государственным судом или административным органом без согласия партийных вождей. Государственные прерогативы, используемые государственными служащими, распространяются и на партийную иерархию, а партийная униформа и учреждения находятся под той же самой защитой, что и униформа и учреждения государства (закон 20 декабря 1934 г.). Партийная собственность освобождена от налогов (законы 15 апреля 1935 г. и 1 декабря 1936 г.).
Автономное положение партии лучше всего выражено тем обстоятельством, что она не отвечает за нарушения своих чиновников, хотя такая ответственность предусмотрена в законах Германии для служащих частных корпораций и государственных служащих (статья 131 веймарской конституции). Некоторые прусские апелляционные суды и верховный федеральный суд объявляли партию ответственной за нарушения ее чиновников, особенно в неполитических делах,[140] но большинство юристов и большинство нижестоящих судов не признает этой ответственности вообще. Партия явно требует всех привилегий государственной службы, но отвергает ответственность. Ей нельзя предъявлять претензии за нарушения ее деятелей, пока она добровольно не признает государственную юрисдикцию в частном деле.[141] Партия, таким образом, занимает положение, обычно принимаемое одним суверенным государством по отношению к другому. Если такая ситуация распространяется на все области, партия в конечном счете оказывается выше государства.
Партия — это не орган государства. Ее положение не может быть определено в терминах нашей традиционной конституционной юриспруденции. Вальтер Буш,[142] высший партийный судья, и в таком качестве один из тех, кто распоряжается жизнью и смертью, сравнивает партию с самим государством. Если бы его сравнение было верным, то существовала бы абсурдная ситуация, так как это означало бы существование двойственной системы, двух существующих рядом друг с другом суверенных властей, требующих себе подчинения и создающих двойную юрисдикцию. Чтобы разрешить дилемму, Фрик, федеральный министр внутренних дел и старый член партии — тот, кто был не в состоянии полностью избавиться от традиции консервативного мышления, на котором он был воспитан как государственный служащий Баварии — использует следующую аналогию: партия и государственный аппарат подобны двум столбам, удерживающим кровлю государства, но государственный служащий обязан принимать приказы только от вышестоящего в государственной иерархии. Против такой интерпретации вспыхнули сильные протесты, потому что она опять делала государство высшей инстанцией. Рейнхард, государственный секретарь в федеральном министерстве финансов и высший партийный чиновник, настаивал, что фундаментальным основанием единства является не государство, а национал-социалистическая партия.[143] Его воззрение делало из государства партийное агентство; это противоречило тому факту, что армия и государственная служба подчиняются приказам только соответствующих государственных органов.
И если бы Карлу Шмитту пришлось попытаться решить загадку, призывая на помощь формулу, что «партия и государство различны, но не разделены, объединены, но слиты»,[144] он бы на самом деле лишь немногое прояснил — то немногое, что было упущено из виду теми умными теоретиками национал-социализма, которые утверждали, что партия и государство живут в конституционной общности, в силу чего идея партии и есть идея государства.[145] Многие компетентные наблюдатели приходили к выводу, что поскольку национал-социалистическая политическая и конституционная теория находится в текучем состоянии, то ничего определенного утверждать нельзя.[146] Нашей задачей будет показать, что это не совсем верно, что здесь есть определенный образец политической и конституционной теории, хотя этот образец и не соответствует рациональным категориям политического мышления, каким мы его знаем, будь оно либеральным, абсолютистским, демократическим или авторитарным.
Прежде чем мы продолжим излагать структуру новой национал-социалистической теории, мы должны изучить значение национал-социалистического осуждения государства. В целом вопрос будет прояснен сравнением национал-социалистических и фашистских теорий.
6. Партия и государство в Италии
В Италии гегелевская теория государства была доминирующей, хотя и в искаженной форме. «Основанием фашизма, согласно Муссолини, является концепция государства, его характер, его долг, его цель. Фашизм рассматривает государство как нечто абсолютное, в сравнении с которым все индивиды и группы относительны… Для нас, фашистов, государство не просто страж… это и не организация с чисто материальными целями… это и не чисто политическое творение… Государство, каким его мыслит и создает фашизм, это духовный и моральный факт, поскольку его политическая, экономическая и юридическая организация нации есть нечто конкретное; и такая организация должна быть в своих истоках и своем развитии проявлением духа».[147]
Заявление Муссолини, сделанное под глубоким влиянием доктрин итальянских националистов, было полностью принято официальной конституционной теорией в Италии. Все охвачено государством.[148] Государство — это организм; у него своя собственная жизнь.[149] Джованни Джентиле придал этой доктрине философскую форму. Государство — это этическое состояние, воплощение национального сознания, и оно наделено определенной миссией. Государство — это фактически индивидуальность, освобожденная от всех случайных свойств; государство — это действие и дух.[150]В соответствии с этой доктриной фашистская партия является подчиненной частью государства, учреждением внутри государства.[151]
В ранний период своей карьеры, когда он был противником правительства, Муссолини отрицал такой апофеоз государства, который позже ему пришлось сделать официальной политической доктриной. «Я начинаю с индивидуального, — говорил он, — и наношу удар по государству. Долой государство во всех его формах и воплощениях. Государство вчера, сегодня, завтра. Буржуазное государство и социалистическое государство. В сегодняшних сумерках и в темноте завтрашнего дня нам, индивидуалистам, обреченным на гибель, остается лишь вера в сегодня абсурдную, но всегда утешительную религию анархии».[152] Резкая смена позиции не является чем-то новым для Муссолини. Его позиция претерпела множество глубоких изменений по поводу частной собственности, монархии, церкви, сената, стабилизации лиры, и так далее.
Софизмы Джентиле оказались полезными в этих метаморфозах — с их помощью почти любые противоположности можно было примирить. Даже анархизм и государственный абсолютизм могли быть сделаны совместимыми, когда государство называли истинной и единственной индивидуальностью. Мы все же не касаемся последствий фашистской идеологии, но стремимся, скорее, узнать, почему, в противоположность национал-социализму официальная итальянская идеология ставила государство выше всего. В речи перед либеральными консерваторами, произнесенной 4 апреля 1924 г., Муссолини сам дал ответ.
«В калейдоскопических сменах правительства, которые имели место, бюрократия оставалась единственным стабильным элементом. Без бюрократии мы имели бы абсолютный хаос. Она представляет собой преемственность национальной административной и политической жизни среди вечного круговорота нестабильности правительств».[153]
Фашизм возвеличивал государство, потому что во всей итальянской истории государство всегда было слабым. Объединение Италии, которое имело место почти в то же самое время, что и объединение Германии, не привело к созданию сильной государственной власти. Италия оставалась страной, расколотой острыми географическими, экономическими и социальными антагонизмами. Политическое единство, которое было достигнуто, находилось под сильной угрозой. Папский престол и его 70 000 священников вызывающе противостояли новому итальянскому государству, отнявшему у церкви ее территории. Уже в ноябре 1914 г. фон Бюлов, посол Германии, мог угрожать Италии восстановлением епископского государства, если она не присоединится к союзу Германии и Австрии. Кроме того, массы итальянского народа были настроены против войны 1914 г., и эта оппозиция не была ограничена маленькими революционными группами, как это было в Германии. В отличие от Германии Италия стояла на краю гражданской войны непосредственно перед внезапным началом Первой мировой войны. Десятилетие с 1890 до 1900 г. было заполнено забастовками, мятежами, финансовыми и промышленными скандалами, растущими ценами, поднимающимися протестами промышленного пролетариата севера и крестьянства юга.[154] Накануне Первой мировой войны итальянские рабочие были способны объявить и организовать Красную Неделю. Обычно мало кто знает, что к концу войны было проведено 1 100 000 судебных процессов против дезертиров.[155] Пятая часть итальянской армии изменила присяге.
Требования конкуренции на мировом рынке ставили перед фашизмом задачу укрепления итальянской государственной власти. Демократическая Италия столкнулась бы с той же самой необходимостью, хотя она могла бы использовать иные методы и действовать по иным мотивам. Все это тем не менее действительно объясняет, почему оды государству занимали центральное место в фашистской идеологии.
В отличие от Италии государственная машина Германии никогда не находилась под серьезной угрозой, даже во время революционных дней 1918 и 1919 гг. Бюрократия продолжала действовать при своих собственных руководителях, хотя, по-видимому, и подчинялась приказам рабочих и солдатских советов. Новые демократические правительства, сформированные в рейхе и в провинциях, мало вмешивались в деятельность старого персонала, и шаги, которые они действительно предпринимали, чтобы заменить старую государственную службу новыми демократическими чиновниками, были медленными и нерешительными. Когда, как в Тюрингии и Саксонии, рабочие правительства ускоряли процесс демократизации администрации, вмешивался рейх и отстранял правительства. Конституция 1919 г. окончательно гарантировала статус и индивидуальные права государственных служащих. Следующий период государственного вмешательства добавил новые области к деятельности государственной бюрократии, и поскольку парламентская демократия разлагалась, власть постепенно перемещалась к министерским бюро и к армии.
Национал-социалисты, таким образом, столкнулись с сосредоточением централизованной государственной власти в бюрократии, обладающей высокими навыками и длительным опытом. Их попытка установить рядом с бюрократической государственной машиной конкурирующую партийную машину, охватывающую все виды деятельности государства, свелась к нулю. В ранний период существовали партийный иностранный отдел (Альфред Розенберг), партийный министр юстиции (Ганс Франк), партийный министр труда (Гирль) и партийный военный министр (Рём). 30 июня 1934 г. Гитлер сам и положил конец этим попыткам.
7. Рациональная бюрократия
Доктрина государственного верховенства была отвергнута в Германии, потому что требования партии конфликтовали с требованиями государства. Если бы такая ситуация не существовала, ничто не могло бы помешать Гитлеру придерживаться тоталитарной государственной теории. Однако доктрины, возвеличивающие государство, были выброшены за борт.
Могло быть правдой, как пытался доказать Хобхауз, что прославление Гегелем государства было сильнейшим идеологическим фактором, ответственным за прусский милитаризм и Первую мировую войну.[156] Но Гегель не мог быть ответственным за политическую теорию национал-социализма. Многие гегельянцы были активистами национал-социалистического движения; среди них некоторые даже пытались приспособить гегелевскую теорию к новой национал-социалистической идеологии.[157] Их усилия тем не менее были смехотворны. Никто не может сомневаться, что гегелевская идея государства в самом главном несовместима с германским расовым мифом. Гегель утверждал, что государство является «осуществлением разума», и в сравнении с теориями Халлера и якобы либеральными доктринами Burschenschaften (студенческого союза, возглавляемого философом Фраем) его политическая теория была прогрессивной. Гегель презирал их обоих, так как Халлер представлял собой реакционное политическое движение, оправдывающее политическую власть самой отсталой страты общества, тогда как «либеральная» доктрина Burschenschaften содержала зачатки расизма, антисемитизма и тевтонского эгоизма, как это мог видеть даже Трейчке.[158] Гегелевская теория рациональна; она также выступает и за свободную индивидуальность. Его государство основывается на бюрократии, которая гарантирует свободу граждан, потому что она действует в рамках рациональных и достоверных норм.[159] Такой акцент на рациональном поведении бюрократии, которое, согласно Гегелю, является предпосылкой ее надлежащего правления, делает его доктрину отталкивающей для национал-социалистического «динамизма».
Необходимо несколько слов, чтобы прояснить понятие «рациональной бюрократии», как его понимал Гегель, и отношение между ним и демократической системой. Бюрократические посягательства сегодня встречаются с негодованием почти в любой стране как угроза индивидуальной свободе.[160] И если мы определяем демократию только как организационный образец, который распределяет политическую власть среди свободно избранных представителей, мы можем легко увидеть, что бюрократия, являющаяся постоянной, иерархически упорядоченной и подчиненной произвольным приказам, должна являться как противоречащая демократии. Но демократия — это не просто организационный образец. Это также система ценностей, и цели, которые она преследует, могут меняться. Капитализм, основанный на конкуренции, стремится только к защите свободы общества от государственного вмешательства. В эру коллективизма, который приходит на смену основанному на конкуренции капитализму как результат глубоких экономических перемен, в котором массы требуют признания их материального статуса, система ценностей, представленная либеральной демократией, оказывается неадекватной. Страхование безработицы, страхование здоровья и нетрудоспособности, жилищные программы становятся необходимыми и должны быть приняты как часть атрибутов демократии. Кроме того, должен быть установлен некоторый контроль над экономической деятельностью. Два метода, очевидно, открыты для реализации этих новых целей. Один, плюралистическое решение, предполагает самоуправление посредством частных заинтересованных сторон; другой, монистическое решение, предполагает бюрократическую регламентацию. Выбор между двумя методами сделать нелегко по меньшей мере потому, что вершина бюрократической власти достигается только тогда, когда публичная и частная бюрократии проникают друг в друга. Предпочтение самоуправления вовсе не обязательно следует из природы демократии. Оно могло бы следовать, и на самом деле это было бы идеальным решением, если бы частные бюрократии смогли достичь соглашения по всем главным вопросам, не нанося вреда интересам общества в целом. Но это утопическое ожидание. Всякий раз, когда частные группы соглашаются, это происходит за счет общества в целом; потребитель обычно страдает, и правительственное вмешательство оказывается обязательным. Наше общество не гармонично, оно антагонистично, и государство всегда будет ultima ratio. В Германии, как я пытался показать, плюралистическая система частной администрации рано или поздно вынуждала правительство вмешиваться, и, как следствие, власть государственной бюрократии возрастала. Кроме того, заинтересованные стороны, такие как профсоюзы, картели, торговые объединения и политические группы, стремятся стать бюрократическими органами, цель которых — либо сохранить свои организации действующими, либо сохранить себя наверху. Спонтанные стремления к разрядам и рангам неизбежно приносятся в жертву.
Столкнувшись с выбором между двумя видами бюрократии, гражданское общество может предпочесть публичную бюрократию частной. Поскольку частная бюрократия преследует эгоистические групповые интересы, тогда как публичная бюрократия, даже когда она руководствуется классовым интересом, стремится служить общему благополучию. Причина в том, что публичная бюрократия подчиняется установленным и достоверным правилам, тогда как частная бюрократия следует тайным инструкциям. Публичный служащий отбирается по системе заслуг, основанной на принципе равных возможностей для каждого конкурента, даже при том, что принцип часто извращается на практике. Частная бюрократия кооптирует своих членов, и над этим процессом нет общественного контроля.
[135] Hans-Helmut Dietze. Die verfassungsrechtliche Stellung der HitlerJugend // Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft. 1940 (100). P. 113 156, esp. P. 132–137.
[136] Soziale Praxis. 1939. P. 47.
[137] См. раздел «Чиновники и партия» в первой главе третьей части (с. 461).
[138] Arnold Kottgen. Vom deutschen Staatsleben // Jahrbuch des offentlisch-en Rechts. 1937 (24). P. 58.
[139] Lingg. Op. cit. Р. 113.
[140] Прусский апелляционный суд (Щецин) 25 марта 1936 г. в Juristi-sche Wochenschrift. 1937- Р. 241; Прусский апелляционный суд (Кассель), 8 июля 1936 г.; особенно Высший федеральный суд 17 февраля 1939 г. в: Deutsches Recht. 1939- Р. 1785- Широкое обсуждение проблемы в книге Лингга. Р. 278–303. Ср. также: Ernst Fraenkel. The Dual State. A Contribution to the Theory of Dictatorship. New York, 1941. P. 34–37, где обсуждаются самые разные решения.
[141] Lingg. Op. cit. P. 303.
[142] Die Parteigerichtsbarkeit // Deutsches Recht. 1934. N 4.
[143] Dr. Frick. Partei und Staat // Deutsche Verwaltung. 1934. N 15 и 16.
[144] Münchner Neueste Nachrichten. November 1938. N 319, 320.
[145] Ibid. P. 21.
[146] Hans Peter Ipsen. Vom Begriff der Partei // Zeitschrift fur die gesamte
[147] Staatswissenschaft. 1940 (100). P. 309–336 и 477–510, esp. P. 487.
[148] Fritz Morstein Marx. Government in the Third Reich. 2nd ed. New York, 1937. P. 67–68.
[149] Sergio Panunzio. Allgemeine Theorie des faschistischen Slaates. Berlin, 1934. P. 28.
[150] Alfredo Rocco. La dottrina politica del Fascismo. Rome, 1925.
[151] Giovanni Gentile. Che cosa e il fascismo. Firenze, 1924. P. 35.
[152] Zangara V. Il partito е’ lo Stato. Catania, 1935. Р. 37. Позже оппозиция начала восставать против принятия традиционной точки зрения на государственную личность и против подчинения партии государству. См.: Costa mag па С. Storia е’ Dottrina del Fascismo. Turin, 1938. Переведено на немецкий под заголовком: Faschismus, Entwicklung und Lehre. Berlin, 1939. До сих пор я был не в состоянии наблюдать практические последствия деятельности новой оппозиции.
[153] Передовица, написанная Муссолини 6 апреля 1920 г. и цитируемая в кн.: Borgese A. Goliath. New York, 1937- Р- 224.
[154] Ignazio Silone. Der Faschismus. Zurich, 1934. P. 73.
[155] Erwin von Beckerath. Wesen und Werden des faschistischen Staates. Berlin, 1927. P. 7–9.
[156] Прекрасный анализ ситуации в аграрной Италии после Мировой войны: Friedrich Vochting. Die Romagna. Karlsruhe, 1927. P. 363 f, 418 f.
[157] Silone. Op. cit. P. 35.
[158] Hobhouse L. Т. The Metaphysical Theory of the State. London, 1926.
[159] Мы обязаны сделать различие. Есть некоторые, кто утверждает, что Гегель — это величайший политический философ Германии, но не делают попытки приспособить его теорию к национал-социализму. Они просто раздают ему комплименты, но не больше. Например, Ганс Франк, президент Академии права Германии, в своей: Die Aufgaben des Rechts // Zeitschrift der Akademie für Deitsches Recht. 1938. P. 4. Другие пытаются перестроить теорию Гегеля и сделать ее полезной для национал-социализма. Самый лучший пример: Karl Larenz. Die Bedeutung der volkischen Sitte in Hegels Staatsphilosophie // Zeitschrift für die gesamte Sta-atswissenschaft. 1938 (98). P. 110, где он говорит: «Вовсе не государство в обычном значении термина является самым характерным и оригинальным интересом Гегеля, но общность жизни как целое, с всесторонним характером ее собственной деятельности». Гегель содрогнулся бы от такого определения. Наконец, наиболее влиятельные политические теоретики отвергают гегелевскую политическую философию, потому что она прославляет государство. Среди них мы можем упомянуть: Alfred Rosenberg. Mythus… Р. 525–527; Otto Koellreuter. Volk und Staat in der Weltenschauung der Nationalsozialismus. Berlin, 1935. P. 12–15; и кроме того: Carl Schmitt. Staat Bewegung… P. 31–32, где он говорит: «Тридцатого января [день назначения Гитлера]… гегелевское государство служащих девятнадцатого столетия… открыло дорогу иной государственной структуре. В этот день можно сказать, что Гегель умер». Затем следуют обычные комплименты величию Гегеля.
[160] О процессе бюрократизации см. разделы: «Рабочий класс при веймарской демократии» (с. 496) и «Трудовой фронт» (с. 508) второй главы третьей части.