Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нация создает общую цель и общую преданность; она делает общую волю конкретной и предоставляет государству независимость от божественной санкции, устанавливая исключительные связи между индивидом и его светским сообществом. Нация, кроме того, дает каждому государству легитимное основание, отличающееся в этом отношении от универсализма средневековой доктрины. Наконец, она кладет конец династическому принципу легитимности, который отождествлял государство с правителем.

Во время Французской революции нация как раз и показала себя как решающая политическая сила. В это время субъективный фактор, национальное сознание, воля к политическому единству превращается в объективную реальность,[226] и один класс, буржуазия, создает сам себя как нацию, так что нация, можно сказать, становится собственностью этого класса. Через понятие нации буржуазия навязала свою систему ценностей всему народу.

Сплав теории национализма с гораздо более старой доктриной народного суверенитета имел революционные последствия,‘з допускавшие появление светского общества с универсально принятой системой ценностей. Французская революция иллюстрирует революционное воздействие нового понятия. Аббат Сийес был первым, кто выдвинул воззрение, что третье сословие, средний класс и был нацией, потому что он был производительной силой общества. Нация, с его точки зрения, была «совокупностью тех индивидов, которые подчинены общему закону и представлены в одной и той же законодательной ассамблее. Нация — это суверен, ее существование — это ее полное оправдание, а ее воля — это высший закон. Государство находится у нее на службе; государственная власть законна только благодаря ей. Такое понятие, направленное против аристократии и монархии, было явно революционным. Его влияние было столь сильным, что даже контрреволюционеры не отрицали существования нации, но пытались с усердием повернуть его на пользу монархии или союза между монархией и аристократией (де Мэстр и Монлозье).[227]

Французская революция определяла весь ход идеологической дискуссии среди европейских государств до прихода Гитлера к власти; нация как целое состояла из свободных и равных граждан — якобинское понятие нации. Согласно Эрнсту Ренану, нация — это плебисцит, ежедневно возобновляемый, устанавливаемый свободным решением свободного человека.[228]

Социологическая функция этого нового понятия самоочевидна. Возникли обширные, плотно населенные экономические регионы, объединенные общей валютой, тарифами и транспортной системой; уничтожение, или по крайней мере ослабление промежуточных автономных властей; и требование новых форм подчинения. Французские революции 1791,1793 и 1848 гг. объявили, что национальный суверенитет неделим и неотчуждаем. Новая нация ревниво охраняла свои права; депутаты избирались от ее имени, а не от имени какого-либо класса или группы, и никому не было позволено вставать между индивидом и нацией. Это было решительно и драматически продемонстрировано в Lex Le Chapelier, принятом во время Французской революции, в законе, запрещавшем организацию объединений. Индивид, как объявлял закон, должен подчиняться только государству, и никому больше.

Понятие нации, кроме того, служит обособлению общества и отделяет его от других. Это может происходить только тогда, когда общества противостоят друг другу, и каждое обладает особыми чертами, которые можно легко отличить. После разрушения средневекового универсализма династический принцип предоставлял основание для обособления. Но когда этот принцип был разрушен и был заменен либеральным государством, никакого интегрирующего или обособляющего фактора под рукой не оказалось. Либеральное государство само могло исполнять эту функцию. Его цель была только негативной: защита жизни, свободы и собственности. Государства, то есть бюрократические, полицейские и военные механизмы, показывают больше сходств, чем различий. Следовательно, национальное понятие должно было заполнить пустоту, оставленную династическим принципом. Это предполагало обособляющий фактор в мире соревнующихся государств.

2. Расизм в Германии

В отличие от Франции развитие Германии никогда не делало акцент на национальном суверенитете. Фактически понятие нации никогда в Германии не закреплялось. Это верно, что Фихте, один из предшественников расового национализма,[229] сформулировал идею немецкой нации, но его концепция опиралась на «народ» и подчеркивала расовые и биологические сходства, порожденные общим происхождением, за счет политических сходств или сознательного, свободного решения равных граждан. Даже Вильгельм фон Гумбольдт, великий либерал, отрицал суверенитет нации,[230] тогда как Генрих фон Трейчке рассматривал национальный принцип как чистую «абстракцию», «наполеоновскую фразу», «пустое выражение».[231]

Национальная идея обычно идет рука об руку с демократическим принципом и народным суверенитетом, а и тот и другой были крайне неприятны германским теоретикам и политическим деятелям. Немецкая разобщенность и соперничество различных земель и их князей, возможно, имели прямое отношение к этому неприятию. В любом случае всякий раз, когда германские теоретики и политические фигуры вели речь о нации, они отделяли ее от якобинских, демократических и политических предпосылок, то есть от любой доктрины политического суверенитета. Биологическая расовая теория заменяла политическую теорию национальности. Задолго до Гитлера политическую связь свободных людей стремились заменить политической связью германской расы.

Есть и другая причина того, почему национальная идея не играла решающей роли в имперской Германии. Акцент на суверенитете нации как таковой уравнивает все нации и создает барьер утверждению национального превосходства. Если нация основывается на свободном решении свободного человека, никакая нация не имеет превосходства над остальными. Национальный суверенитет препятствует империалистической экспансии. Действительно, всякий раз, когда демократические государства прибегают к такой экспансии, они почти неизменно отбрасывают концепцию нации и прославляют расовые и биологические признаки, которые, как предполагается, делают их выше объекта завоеваний. Доктрина бремени белого человека иллюстрирует это положение, и она верна для Соединенных Штатов. Нам необходимо процитировать сочинения Джозефа Стронга. «Это очевидно, — заявляет он, — что англосаксы держат в своих руках судьбы человечества, и очевидно, что Соединенные Штаты должны стать домом этой расы, основным местопребыванием ее власти…»[232] Эта расовая теория была как обоснованием империалистической экспансии, так и иллюзорным решением классовых антагонизмов.

Однако расовые теории не имели основного значения в формировании идеологии английского и американского народов. Быстрый рост таких теорий в Англии и Америке XIX и начала XX столетий служил вспомогательным средством для завоевания колониальных, полуколониальных и очень слабых государств, но услуги этих теорий никогда не требовались для организации тотальной власти над нацией для ведения войны. Иначе было в Германии. Германская экспансия была направлена против могущественных государств. Когда Германия выступила в качестве активной империалистической силы, перед ней была планета, поделенная различными военными машинами. Перераспределение, там, где оно не могло быть достигнуто миром, требовало силы армий и огромных затрат крови и денег. Оно требовало идеологии, которая могла бы обосновать эти непомерные усилия в глазах народа. Предполагаемое превосходство германской нордической расы выполняло именно эту функцию.

Как следствие, вера в германское расовое превосходство имела глубокие корни в истории немецкой мысли. Гердер, первый выдающийся философ истории, писал о народе, который благодаря своей величине и силе, своему трудолюбию, смелости и сохранению военного духа…. внес в блага и бедствия этой четверти земного шара больший вклад, чем любая иная раса. Именно немцы защитили христианство от постоянных вторжений гуннов, венгров, монголов и турок. Благодаря им большая часть Европы была не только завоевана, выстроена и смоделирована, но и заселена и защищена.[233] Это же воззрение поддерживается и большим числом историков, философов и экономистов Германии. Фридрих фон Шлегель обращался к расовым качествам, чтобы объяснить превосходство германских племен над римлянами.[234] Генрих фон Трейчке, историк периода Бисмарка, хотя и занимал несколько двусмысленную позицию по расовому вопросу, интерпретировал историю как процесс, характеризуемый возникновением и исчезновением рас,[235] и делал сравнение между расовыми атрибутами германцев и атрибутами голландцев, англичан, русских, итальянцев и американцев, показывая, что все не-германцы ниже по великодушию, чувству красоты и «простой верности» природе. Короче говоря, Трейчке создал каталог германских добродетелей, который все еще служит инвентарем всех немецких пропагандистов. В то же самое время он боролся против расовой тевтонской философии студенческих союзов (Burschenschaften)[236] Он создавал идола из государственной власти, отрицал, что она когда-либо могла быть неправа, и утверждал, что самым здоровым и энергичным выражением этой власти была война.[237]

Влияние так называемого государства катпедер-социалистпов на более позднее развитие национал-социалистического расизма представляется гораздо более важным. Сочинения Фридриха Листа и Адольфа Вагнера ясно показывают те факторы, которые способствовали триумфу расовых идей. Эти люди пытались противодействовать социалистическим теориям классовой борьбы, отвергая либеральную политическую мысль и устанавливая государственную капиталистическую схему, которая сможет «инкорпорировать» рабочий класс и наполнить весь народ духом расового превосходства. Цель заключалась в том, чтобы организовать общество для империалистических авантюр. Адольф Вагнер признавал, что прусские попытки уничтожить политическое и промышленное рабочее движение были недостаточны и обречены на неудачу. Он также считал, что западное понятие нации было опасно для Германии, поскольку оно подразумевало наделение рабочего класса равными правами и, как следствие, вручение ему судьбы нации и государства.

Фридрих Лист, первый ярко выраженный национал-социалист — он был не только предшественником, но и полноправным национал-социалистом — настаивал на создании системы государственного капитализма. Его «Национальная система политической экономии»[238] содержала в себе набросок этой системы, а его «Меморандум о значении и условиях союза между Великобританией и Германией» был ее дальнейшей разработкой.[239] Последняя работа ясно показывает причины, лежавшие в основе принятия расовых теорий и государственного капитализма.

«Правящая часть народов этой планеты какое-то время отделяла себя по происхождению… О германской, романской, славянской расе говорят в политическом аспекте. Только одному различию суждено оказать огромное влияние на практическую политику будущего. Во главе трех рас стоят Англия, Франция и Россия… Едва ли есть сомнение, что германская раса в силу своей природы и характера была избрана Провидением для решения великой задачи — управлять миром, нести цивилизацию в дикие варварские страны, заселять все необитаемое, так как ни одна из других рас не имеет способности эмигрировать массой и создавать более совершенные общности на чужих землях… и оставаться свободной от влияний варварских и полуварварских аборигенов».

Англия, населенная германской расой и оснащенная могущественным флотом и обширной империей, обладает миссией преобразования мира. Но сделать это она может только с помощью Германии. Союз с Германией останется единственным истинным средством, благодаря которому Англия сможет сделать Азию и Африку пригодными для служения ее будущему величию, союз с Германией не в ее сегодняшнем виде, а с Германией, какой она должна быть, при помощи Англии.[240] Англия обязана признать, заявляет Лист, что Германия не сможет стать сильной на основе свободной торговли. Свободная торговля — это доктрина, удобная только для нации, которая уже является могущественной. Германия раздроблена и слаба, и только защищающие тарифы могут обеспечить ее политическое единство и экономическую силу. Германия должна стать настолько сильной, чтобы она была способна удерживать конкурентов Англии, Францию и Россию в безвыходном положении. Помимо этого, как в достаточной мере продемонстрировало прошлое, промышленный рост Германии выгоден Англии, потому что Англия снабжает германский рынок.

Лист был первым, кто изложил ту теорию, которую Гитлер раскрыл в полной мере в «Mein Kampf» и которую национал-социалистическая внешняя политика пыталась реализовать в годы, предшествующие русско-германскому пакту о ненападении 1939 г.: передел планеты между Германией и Англией на основе германской расовой доктрины превосходства.

Сходные мотивы появляются в сочинениях и политической деятельности Адольфа Вагнера, лидера академических социалистов.[241] Основная проблема, которую он сам ставит, в следующем: как может Германия стать могущественной? Это не может быть сделано, считает он, если будет принята британская система экономики, то есть свободная торговля и свободная конкуренция. Не сможет Германия стать великой, если примет и марксистский социализм, который представляет собой материалистическую доктрину, подстрекающую к классовой войне и отрицающую право на собственность.[242] Вагнер стремится тем не менее признать, что в марксистской критике либерализма имеется зерно истины. Решение находится в строительстве германской экономики по чертежам, предложенным Листом.[243] Экономика должна быть подчинена общности, а все эгоистические интересы должны быть подчинены государству. Общность, которая таким образом обретает превосходство, является расовой общностью, представляемой по образцу, обрисованному в общих чертах Гердером и Шлегелем.[244]Германская культура, созданная германской расой, превосходит все остальные. Вагнер выдвигал свою агрессивную доктрину расового империализма ради практического использования во франко-прусской войне 1870 г., когда он резко осуждал Францию как когда-то могущественное, но теперь упадочное государство, которое в конечном счете погибнет, потому что галльская раса была биологически ниже германской.[245] Германия не сможет завоевать того места, какого она заслуживает, если она будет придерживаться принципов манчестерского либерализма. «Verein für Sozialpolitik» (1872) предоставил Вагнеру мощное средство для отрицания либерализма и социализма и для ознакомления академического мира (а через него и гражданского общества) с идеей государственного социализма. Государственная регламентация, какой он ее видел и в каком виде приветствовал, сможет использовать и увеличить производительную силу промышленности и таким образом ослабить промышленное и политическое могущество пролетариата.

Был только один шаг от этого расового империализма до антисемитизма, который мы обсудим позже.

Огромная популярность расовой доктрины датируется публикацией дилетантской мешанины Хьюстона Стюарта Чемберлена, «Оснований девятнадцатого столетия»,[246] которая была адаптацией сочинения графа Гобино «Очерк о неравенстве человеческих рас»,[247] опубликованного в 1854 г. Работа Гобино отвергала французские революции 1789 и 1848 гг. и все, за что они выступали. Его доктрине было предназначено сражаться с политическим либерализмом и с рабочим движением, а книга, в которой он объявлял об этом, была посвящена королю Ганновера, незадолго до этого отменившему либеральную конституцию неконституционными средствами. Гобино искал идеологические основания для той государственной формы, которая лишала бы пролетариат политических прав и обеспечивала стабильный фундамент аристократического правления. Доктрина Гобино должна была улучшить французские контрреволюционные теории Бональди и де Местра. Гобино рассматривал аристократию как расовый институт. Он выдвинул иерархию рас, в которой негры представляли низший тип, а белая раса была единственной цивилизованной расой в лице красивой, светловолосой германской расы удерживающей особые позиции лидерства. Опять-таки, именно Англия, а не Германия, воплощала характерные признаки германской расы. Была образована особая ассоциация Гобино, которая очень много сделала, чтобы пропагандировать учение основателя.[248] Гобино, однако, не касался оправдания какого-либо вида империализма, французского, германского или английского. Главный его интерес состоял в том, чтобы сохранить или, точнее, восстановить привилегии аристократии, политическая власть которой была разрушена серией революций, а ее роль нельзя уже было оправдывать традицией.

Доктрина Гобино была переработана Хьюстоном Стюартом Чемберленом и его тестем, Рихардом Вагнером; в их руках она стала мощным инструментом расового империализма и антисемитизма. Было бы весьма утомительно повторять аргументы Чемберлена. Если коротко, то он утверждал, что тевтонская раса включает в себя тех, кто на самом деле формирует «судьбы человечества либо в качестве строителей государства, либо в качестве первооткрывателей в области мысли и искусства… Сегодня вся наша цивилизация и культура является делом рук определенной расы людей, тевтонской».[249] Чемберлен пошел гораздо дальше Гобино и критиковал его фактически за то, что тот допускал творческую функцию смешанных рас. Чистые расы, утверждал он, смогут быть выявлены благодаря длительному историческому процессу, который в конечном счете сможет создать расу сверхчеловека.

Рихард Вагнер встретил Гобино в Риме в ноябре 1876 г. и глубоко им заинтересовался,[250] сделавшись пылким защитником его теорий. Когда Чемберлен вошел в круг Вагнера, а позже женился на дочери Вагнера, энтузиазм его тестя в отношении Гобино вскоре был передан и Чемберлену. Письма которыми он обменивался со своей тещей, Козимой Вагнер,[251] ясно показывают эволюцию расовой доктрины и влияние личности и мышления Гобино на круг Вагнера. Довольно странно, что Чемберлен отвергает идею, что чистая раса выше расы-гибрида (письмо от 15 ноября 1893 г.). Он приписывает Гобино противоположное утверждение и даже заявляет, что «тень учения Гобино витала облаком над дискуссиями (Рихарда Вагнера) в десятом томе (работ Вагнера)».[252] Кроме того, переписка делает более ясным, что вся разрабатываемая структура «Оснований девятнадцатого столетия» была явным приукрашиванием антисемитизма Чемберлена, центральным тезисом которого было его утверждение о еврейском заговоре с целью победы над германскими расами.[253] В письме 11 ноября 1902 г.[254] он настаивает, что «глава об антисемитизме является для меня самой важной». Эта идея еврейского заговора вновь и вновь появляется в дискуссиях круга Вагнера, особенно в собственных утверждениях Рихарда Вагнера. Вагнер придерживался этой идеи с удивительным упорством, несмотря на тот факт, что одним из его наиболее влиятельных сторонников в музыкальном мире был Герман Леви, еврей, дирижер Королевской оперы в Мюнхене, отдавший всю свою энергию операм Вагнера. Вагнер тем не менее всегда подозревал Леви, неизменно воображая еврейский заговор всякий раз, когда в исполнении его работ допускались какие-либо ошибки. Это особенно явно появляется в его переписке с королем Людвигом II.[255]

3. Антисемитские теории

Расизм затем все более и более становился чистейшим антисемитизмом, и поэтому в той мере, в какой доктрина германского расового превосходства развивалась, вместе с ней развивалось и антисемитское чувство. Здесь опять научное обсуждение истинности национал-социалистических антисемитских высказываний было бы бесполезным, так как антисемитизм имел глубокие корни в истории Германии. Вся история интеллектуальной жизни Германии пронизана преследованием евреев, и антисемитские организации играли ведущую роль даже во время имперского периода.

За исключением Лессинга, Гёте, Шеллинга и Гегеля, почти все великие поэты и мыслители Германии, даже если они и не были откровенными антисемитами, часто бессознательно выражали антисемитские настроения, остро контрастировавшие с той гуманистической философией, которую они защищали.

Мартин Лютер был первым откровенным и страстным антисемитом. Христиане, предупреждал он, не должны вступать в спор с евреями по пунктам веры. Лучше, заявлял он, выгнать евреев из Германии. Его ироничные замечания о том, как они должны быть изгнаны, очень похожи на ремарки «Der Sturmer», антисемитского листка Штрейхера, в котором появляются рекламные объявления, предлагающие евреям билеты в один конец до Палестины. «Страна и улицы, — говорит Лютер, — открыты для них, и поэтому они могут идти в ту страну, которая им нравится. Мы с удовольствием дадим им подарки, чтобы от них избавиться, потому что они — такое же тяжкое бремя, как и чума, мор, иные несчастья нашей страны». Это заявление сопровождается другими, выражающими горькую ненависть и негодование. Когда евреи уйдут, они должны быть лишены всех своих наличных денег и драгоценностей, серебра и золота. В руки молодых, сильных евреев и евреек должны быть вложены цепы, топоры, мотыги, лопаты, прялки и веретена, и они должны зарабатывать на свой хлеб в поте лица своего, как это и возложено на плечи детей Адама. Их синагоги и школы следует сжечь. Их дома должны быть разрушены… а они, подобно цыганам, должны быть лишены устойчивых корней… ввергнуты в нищету и плен, о чем они постоянно и жалуются на нас Богу».[256]

Два специальных трактата, в которых возникают эти вспышки фанатичной ненависти, олицетворяют чувства небольшой части германского среднего класса на протяжении всей современной истории Германии, и именно эти чувства и сформировали основу для антисемитских актов к тому времени, когда национал-социализм сделал их частью официальной политики.

Фихте был общепризнанным антисемитом, и его антисемитские чувства приняли самую острую форму во время того периода, когда он разрабатывал свою близкую к анархизму теорию государства. Важно понять, что эти антисемитские настроения возникают в либеральный период его развития. Связь не была случайной, что мы можем признать, если вспомним, что в период после Французской революции и войны за освобождение именно либеральное движение встало под знамена антисемитизма. Правление Наполеона принесло юридическую эмансипацию евреям в Германии, и борьба против Наполеона стала здесь борьбой против всего, чего достигли его реформы. Под либеральные и патриотические лозунги толпы разрушали еврейские дома и синагоги, а дурное отношение к евреям стало почти повсеместным.

Антисемитизм был политической силой в Германии начиная с войны за освобождение. Период Бисмарка сделал его народным движением. Евреев обвинили в финансовом кризисе, которым завершился экономический подъем после войны 1870 г. В 1872 г. Вильгельм Марр, журналист из Гамбурга, опубликовал памфлет, под названием «Победа иудаизма над Германией»,[257][258] который возбуждал антисемитскую ненависть. В тот же самый период агрессивный империализм, оправдываемый расовыми аргументами, соединился с антисемитской волной.

Эти две упомянутые тенденции соединились, когда Адольф Вагнер начал сотрудничать с судебным капелланом Штокером в «Christlich Soziale Arbeiterpartei», основанном в 1878 г. Эта организация, первоначальной целью которой было стремление заручиться поддержкой рабочих для выполнения империалистической программы, вскоре стала отъявленной антисемитской партией, осуществлявшей широкую пропаганду и завоевавшей представительство в рейхстаге. Целое течение антисемитских сочинителей знаменует этот период; Евгений Дюринг, знаменитый критик либерального капитализма, которого Энгельс атаковал в своем «Анти-Дюринге»; Макс Штирнер, анархист; Герман Альвардт, подстрекавший к погромам и сумевший организовать ритуальный суд по делу об убийстве в Хантене, возле Дюссельдорфа. Позже движение вступило в политический союз с консервативной партией.

[226] Только в этом смысле мы можем согласиться с профессором Баркером, утверждавшим, что «нации могут существовать и даже существовать столетиями в нерефлектируемой тишине» (см.: Ernest Barker. The National Character and the Factors of its Formation. London, 1917. P. 116). Пока рефлексия не началась, мы можем говорить только о народе.

[227] Neumann. Op. cit. Р. 124.

[228] Ernest Renan. Qu’est-ce qu’une nation? Paris, 1882. P. 217. О политическом значении теории Ренана (завоевание Эльзаса и Лотарингии) см.: Hertz. Op. cit. Р. 56.

[229] Fichte. Address to the German Nation / Trans. R. F. Jones and G. H. Turnbull. Chicago, 1922.

[230] Friedrich Meinecke. Weltbürgertum und Nationalstaat. 6th ed. Munich, 1922. P. 39.

[231] Politik. I. 280.

[232] Our Country. New York, 1885. P. 179. Другие сильные работы включают: Expansion. 1900; Our World. 1913. Об этой фазе американской интеллектуальной истории см.: Ralph Henry Gabriel. The Course of American Democratic Thought. New York, 1940. P. 340–344.

[233] Herder. Outlines of a Philosophy of History of Man / Trans. T. O. Churchill. London, 1800. P. 447. Хороший обзор дан в кн.: Charles Callan Tansill. Racial Theories from Herder to Hitler // Thought. 1940. Vol. XV. P. 453–468.

[234] Philosophy of History / Trans. J. B. Robertson. London, 1888. P. 310, 348; and Tansill. Op. cit. P. 456.

[235] Politics / Trans. B. Dugdale and T. de Bille. New York, 1916. Vol. I. P. 50 ff.

[236] Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. 3rd ed. 1886. Vol. II. P. 383–443.

[237] Politics. Vol. I. P. 96.

[238] Перевод S. S. Lloyd. New York, 1909.

[239] Uber den Wert und die Bedingungen einer Alliauz swischen Grossbri-tannien und Deutschland (1846) // Friedrich List. Schriften. Reden, Briefe. Vol. III. Berlin, 1931. P. 267–298.

[240] Ibid. Р. 283.

[241] Читатель найдет прекрасный анализ теорий Вагнера и его влияния в кн.: Evelyn A. Clark. Adolf Wagner: from National Economist to National Socialist // Political Science Quarterli. 1940. Vol. LV. P. 398–411.

[242] Adolph Wagner. Grundlegung der politischen okonomie. 3rd ed. Vol. 1. Leipzig, 1892. P. 6.

[243] Ibid. P. 47.

[244] Preussische Jahrbücher. 1868. Vol. XXI. P. 379–402.

[245] Adolph Wagner. Elsass-Lothringen und ihre Wiedergewinnung für Deutschland. 2nd ed. Leipzig, 1887. P. 2 f.

[246] Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhhunderts / Trans. John Lees. New York, 1912.

[247] Пер. A. Collins. New York, 1915.

[248] William Langer. The Diplomacy of Imperialism. 1890–1902. 2 vols. New York, 1935. Vol. II. P. 417.

[249] Foundations. Vol. I. P. Ixvi-Ixvüi.

[250] Tansill. Op. cit. Р. 464.

[251] Cosima Wagner und H. S. Chamberlain im Briefwechsel 1888–1908. Leipzig, 1934.

[252] Ibid. P. 36.

[253] Ibid. P. 604 f.; P. 642 содержит нападки на Моммзена.

[254] Ibid. Р. 641.

[255] Konig Ludwig II und Richard Wagner im Briefwechsel. 4 vols. Karlsruhe, 1936. Vol. III. P. 236.

[256] Цитаты взяты из исследовательского проекта «Anti-semitism» of the Institute of Social Research // Studies in Philosophy and Social Science. 1940.

[257] Parkes Cf. J. ИЛ The Jewish Problem in the Modern World (Home University Library). London, 1939. P. 60.

[258] Clark. Op. cit. P. 398 f. Лучший обзор антисемитских партий — Kurt Wawrzinek. Die Entstehung der deutschen Antisemitenparteien. Berlin, 1927. P. 18–30. Официальная национал-социалистическая биография Штокера была написана Вальтером Франком (Президентом Федерального института истории новой Германии). Hofprediger Adolf Stoecker. 2nd ed. Hamburg, 1935.