Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было бы тем не менее неверно утверждать, что во времена 20-х и начала 30-х национал-социалисты просто намеревались доказать, что демократия — это самое худшее, или предложить ей замену: монархию, диктатуру или что-нибудь еще. Совсем наоборот, они шествовали как спасители демократии. Карл Шмитт, идеолог этой мистификации, излагал эту идею следующим образом.

Веймарская демократия содержит два элемента, один — демократический, другой — либеральный (rechtsstaatlich), которые не смешиваются друг с другом. Демократия применяет принцип, что существует тождество между правителями и управляемыми. Равенство — это ее субстанция, а не свобода. Равенство может существовать только внутри данного сообщества, а основание и сообщества и равенства мохуг меняться. Мы можем иметь равенство, происходящее из физической или моральной однородности сообщества, как добродетель, которую Монтескье называл принципом республики. Или оно может исходить из религиозной солидарности, той, что лежит в основе демократической идеологии уравнителей в пуританской революции. Уже со времен Французской революции основание выводилось из национальной однородности. Руссо, сформулировавший это понятие, утверждал, что национальная однородность означает единодушие.[82] Поэтому его концепция общей воли не допускает существования политических партий, так как партии, как указывает само их название, выражают только частную волю. Истинная демократическая система будет выражать полное тождество между правителями и управляемыми.[83]

Парламентаризм не тождествен демократии, это просто одна из ее исторических форм. Основные принципы парламентаризма — это публичные дебаты, разделение властей и всеобщность права. Дебаты требуют от органов политической власти участвовать в дискуссиях как в средстве достижения истины. Публичные дебаты позволяют гражданскому обществу проверять деятелей этой власти и контролировать их. Но, говорит Шмитт, практика более не соответствует теории. Парламентская дискуссия сегодня — это не более чем механизм для регистрации решений, ранее достигнутых в ином месте. Каждый депутат ограничен твердой партийной дисциплиной. Он не может позволить себе колебаться перед доводами оппонента. Дебаты — это мошенничество. Речи произносятся для протокола. Поскольку главные решения достигнуты в секретных комитетах или на неформальных переговорах между контролирующими группами, даже публичность дебатов — это мистификация.

Принцип разделения властей ограничивает парламент законодательной деятельностью, иными словами, установлением абстрактных общих правил. И снова практика оставила позади теорию. Парламент — это уже не исключительно законодатель; он теперь администратор, и неэффективный. В эру монополистического капитализма общие законы становятся механизмами утаивания индивидуальных решений. Однородность народа почти не существует. Плюралистическая система заменила множеством форм лояльности одну основную лояльность к нации. Поликратия, то есть объединенный орган независимых публичных учреждений (институтов социального страхования, контрольных органов, принадлежащих государству корпораций и так далее), не подчиненный никакому парламентскому надзору, разрушил единство политических решений. Это разорвало на части живой политический организм. Федеративный принцип, защищая частные интересы, сделал насмешкой идею суверенитета народа.

Гражданские свободы и неотчуждаемые права в конечном счете отрицают демократию. Руссо уже указывал на это, по крайней мере косвенно; так как теория общественного договора означает, что гражданин передал свои права после заключения договора. Традиционные личные и политические свободы были продуктом капитализма, основанного на конкуренции. Эта эра теперь прошла, и капитализм вступил в фазу интервенционизма, монополистического капитализма и коллективизма. Поскольку свобода торговли и свобода договора исчезли, их следствия, свобода слова и собраний, свобода печати и профсоюзов стали бессмысленными.[84]

Парадоксальным образом этот антидемократический анализ, предназначенный для того, чтобы свести до минимума фундаментальные права, в то же время чрезмерно их переоценивает, превращая их в бастион для защиты частной собственности от государственного вмешательства и наделяя их конституционной функцией, полностью чуждой германской традиции.[85] Бесчисленные книги, памфлеты и речи разоблачали парламентские учреждения, их неэффективность, их недемократический характер, их продажность. Бюрократическая идеология была непосредственным бенефициарием. Судебная власть была возвышена до верховной политической функции, и ради атак любого рода на плюралистические, поликратические и федеративные причины разобщения какая-либо критика того независимого политического статуса, каким обладала армия, тщательно устранялась. Фундаментальные права отвергались как несовместимые с демократической философией, в то время как фундаментальные права собственности и равенства приобрели такую широту и глубину, какой они никогда ранее не обладали.

Логическим результатом этого преднамеренного маневра было требование сильного правительства, достигшее кульминации в лозунге: «Вся власть президенту». Президент, как утверждалось, — это истинно демократический институт: он избирается народом. Как единственная подлинно нейтральная власть, как посредник он должен иметь законодательные и исполнительные полномочия, сконцентрированные в его руках. Президентская нейтральность — это не просто бесцветность, но истинная объективность, возвышающаяся над мелкими ссорами множественных интересов, публичных организаций и провинций.[86]

Лежащим в основе настроением был десизионизм Карла Шмитта,[87] требование действия вместо размышления, решения вместо оценки.

Десизионизм основывается на своеобразной, еще весьма привлекательной доктрине о природе политики, сильно похожей на революционный синдикализм Жоржа Сореля. Политика, заявляет Шмитт, это отношение друга к врагу. Враг — это в конечном счете любой, кто должен быть уничтожен физически. Любое человеческое отношение может стать политическим в определенном смысле, так как любой оппонент может стать врагом, подлежащим уничтожению. Новый Завет указывает, что следует любить даже врага, но это указание относится только к частному врагу, inimicus, а не к публичному врагу, hostis[88] Это учение о грубой силе в его наиболее поразительной форме, направленное против любого аспекта и акта либеральной демократии и против всей традиционной концепции верховенства права.

Противоположные теории либо не пользовались влиянием, либо играли на руку антидемократическим тезисам. Коммунисты, например, отвергали конституцию как завесу над капиталистической эксплуатацией и как политическую сверхструктуру экономики монополистического капитализма. В действительности веймарская конституция ничего не скрывала. Ее компромиссный характер, торговля интересами, независимый статус республиканской бюрократии, открытая политическая роль судебной власти были совершенно очевидны. Конституционная теория и практика разоблачали слабость демократических сил и силу их оппонентов. К тому же они показывали, что веймарская конституция обязана своим существованием гораздо больше терпимости ее врагов, чем силе ее сторонников. Отсутствие какой-либо приемлемой конституционной доктрины, даже если бы она была простым камуфляжем и чистой фикцией, а также последовательный публичный характер антагонизмов как раз и были теми факторами, которые обеспечили переходную конституцию и предотвратили формирование прочной законности.

Социалистическая конституционная теория была не в состоянии развить специфически социалистическую доктрину. Она соглашалась с Карлом Шмиттом в осуждении веймарской конституции за отсутствие в ней решимости.[89] Она даже не предоставляла конституции свойство компромисса, но утверждала, что несовместимые интересы и позиции остаются рядом друг с другом без какой-либо интеграции. Любая конституция, принятая в поворотный момент истории, рассуждали социалисты, должна заявить о программе действий и установить новый порядок общества. Поскольку веймарская конституция не имела своих собственных целей, она допускала любую мыслимую систему ценностей.

Их разрушительная критика требовала от социалистов новой формулировки системы ценностей веймарской демократии. Поэтому они выдвинули учение о социальном Rechtsstaat, которое сочетало наследие гражданских прав, правового и политического равенства с требованиями коллективизма.[90] Подчеркивая конституционные положения об обобществлении промышленности и о признании профсоюзов, они требовали принятия экономической конституции, которая обеспечит равную долю трудового представительства. Социальный Rechtsstaat был, таким образом, рационализацией трудовых требований о соответствующей доле участия в политической жизни нации. Как политическая теория, она была общепризнанно переходной (наряду с соответствующим учением об экономической демократии), так как социальный Rechtsstaat мыслился просто как первый шаг к полностью социализированному обществу. И она имела такой же незначительный эффект, как и вся остальная социал-демократическая и профсоюзная политика.

Еще одним оппонентом десизионизма была так называемая австрийская школа: чистая наука о праве. Государство и право объявлялись тождественными областями. Есть только одно право, право государства. Поскольку каждый политический феномен может быть объяснен в терминах права, любая политическая форма — это Rechtsstaat, государство, основанное на праве. Но даже самая абсолютная диктатура могла избежать попадания в эту категорию, потому что власть диктатора может быть представлена только как явно или неявно делегированная ему основным законом, стоящим на вершине правовой системы. Правовой порядок — это иерархия, система предписаний, исходящих от основной нормы наверху к индивидуальному договору и особому административному акту внизу. Поэтому нет категоричного различия между публичным и частным правом, между естественным человеком и юридическим лицом.[91]

Критическое воздействие и разоблачительную силу австрийской школы нельзя отрицать. Ее настойчивое подчеркивание ценности одного лишь позитивного права и полное изгнание из науки любых моральных рассуждений социологического или политического характера лишает возможности скрывать политические требования под личиной закона. В своей основе теория является релятивистской и даже нигилистической; неудивительно, что ее основатель и неутомимый сторонник Ганс Кельзен отождествлял демократию с парламентаризмом и определял ее просто как организационные рамки для достижения решений без обращения к каким-либо универсально принятым ценностям.[92] Эта релятивистская концепция демократии как раз и является почвой для десизионистских и социалистических нападок.

Хотя разоблачающая доктрина может быть полезным инструментом в научном анализе, она не может предоставить основание для политической деятельности. Чистая наука о праве, кроме того, разделяет дефекты логического позитивизма и любой иной «чистой науки»: она девственна в своей невинности. Сбрасывая со счетов все относительные проблемы политической и социальной власти, она прокладывает путь для десизионизма, для принятия политических решений независимо от того, откуда они происходят и что они содержат, лишь бы за ними стояла достаточной силы власть. Чистая наука о праве так же, как и десизионизм, подрывает любую общепринятую систему ценностей.

Именно либералы представляли на правовом поле великую культурную традицию Германии — глубокое историческое знание, острую и точную силу аналитической мысли и твердую приверженность ценностям германской идеалистической философии. Они пытались привести демократическую структуру в гармонию с либеральными гарантиями. Веймарская система, предполагаемое конституционное выражение этой гармонии, была воплощением их неудачи.

Немного следует сказать и о консервативных конституционных доктринах. Их мечту о реставрации монархии объединяла с десизионизмом жажда сильной власти, единой внутри и сильной вовне. Государство было высшей моральной ценностью. Как критики либеральной демократии, консерваторы шли рука об руку с антидемократическим движением и готовили первую стадию национал-социалистической идеологии.

2. Тоталитарное государство

Идея тоталитарного государства выросла из требования, чтобы вся власть концентрировалась в руках президента. Сразу же после прихода Гитлера к власти политические теоретики начали уделять максимальное внимание тоталитарной идее, разрабатывавшейся ранее конституционными юристами. Вся власть должна была принадлежать государству; все остальное было саботажем национал-социалистической революции. Тоталитарное государство описывалось как порядок господства и форма общности народа. Оно было антидемократическим, потому что демократия с ее понятием тождества между правителями и управляемыми подрывала необходимость власти руководства. Руководство, заявляли национал-социалисты, не делегируется народом — власть предполагает деление на ранги и эффективна вопреки воле народа, потому что народ не дарует власть, а признает ее.[93]

Приход к власти Гитлера вызвал появление широкого круга литературы, вновь обратившейся к изучению традиционных форм государства и управления. Были установлены различия между liberaler Rechtsstaat, рожденным французской революцией и воплощенным в английской конституции, и nationaler Rechtsstaat, впервые разработанным итальянским фашизмом и позднее победившим в национал-социалистической Германии; последняя характеризовалась как государство, примиряющее справедливость с политической необходимостью.[94] Сущность национал-социалистической революции, как считалось, лежит в возрождении и дальнейшем развитии самой лучшей консервативной традиции (первоначально представленной правлением Фридриха II, короля Пруссии), традиции, которая была осквернена и унижена либералами с их государством «ночным сторожем».[95] Для некоторых теоретиков гегелевская идея государства была моделью для национал-социализма.

Чтобы избежать отождествления тоталитарного государства с абсолютизмом XVII и XVIII столетий, теоретики настаивали в дальнейшем, что государство было не только простой системой принуждения; оно было формой жизни расового Volk. Различные типы тоталитарных государств различались с целью отделить национал-социалистическую разновидность от других, от итальянской или русской.[96]

Тоталитарная доктрина, необходимо признать, была сразу же поддержана высшим партийным руководством. Геббельс заявил, что «наша партия всегда стремилась к тоталитарному государству… Целью революции должно быть тоталитарное государство, проникающее во все сферы общественной жизни».[97] Фрик, министр внутренних дел и ведущая фигура в партии, подписал циркулярное письмо 11 июля 1933 г., предписывавшее федеральным наместникам «сохранять государственную власть при любых обстоятельствах».[98] Гитлер обратился к вождям СА с подобными рассуждениями в Бад-Райхенхолле 1 июля 1933 г. Третья фаза революции, сказал он, «должна быть установлением целостности государства, как мы ее понимаем; национал-социалистическое движение должно сделать это государство носителем своих духовных благ».[99] В 1933 г. на конференции юристов он призвал своих слушателей» сохранять власть тоталитарного государства».[100] И опять, уже 15 ноября 1934 г. Фрик, выступая с речью перед армейскими офицерами, подчеркнул потребность в абсолютной власти, в «сильном правительстве, которому не чинят препятствия отдельные личности, группы, классы, сословия, партии и парламент».[101]

Такое прославление государства спустя короткое время было отброшено (оно, например, отсутствует в «Mein Kampf»). Почему оно так сильно подчеркивалось до 1934 г.? Три фактора, кажется, имели решающее значение. Во-первых, политические теоретики и юристы прежнего времени сохраняли свои ведущие позиции в том, что касается формулирования идеологии. Эти люди смотрели на национал-социалистическую революцию как на новое издание имперской системы, с ее основой в виде власти бюрократии и армии. Теперь, когда оно вернулось в руки надежных лидеров, германское государство способно опять воплощать самые высокие ценности. Итальянский фашизм разработал доктрину тоталитарного государства, и поскольку различия между этими двумя типами еще не проявились, была предпринята естественная попытка связать итальянскую доктрину с более ранней германской традицией.

Особый поворот, приданный тоталитарной доктрине Карлом Шмиттом, наиболее умным и опытным из всех национал-социалистических конституционных юристов, очень сильно в этой ситуации помог. Он сделал ее приемлемой даже к крупной промышленности, и кое-что было им сделано уже в 1932 г. В обращении, многозначительно озаглавленном «Сильное государство и устойчивая экономика», перед Langnam Verein (буквально «Объединение с длинным названием», или объединение северо-западной промышленности), он ввел различие между двумя видами тотальности, римской и германской.[102] Римская тотальность была количественной, германская — качественной. Первая правила всеми сферами жизни, вмешиваясь в любую человеческую деятельность. В противоположность ей германская оставалась ограниченной сильным и могущественным государством, которое требовало полного политического контроля, но оставляла экономическую деятельность неограниченной. Доктрина Шмитта, конечно же, в той же мере не была германской, как и ее противоположность не являлась римской. На самом деле она была сформулирована гораздо более ясно и реалистично итальянцем Вильфредо Парено, который поддерживал одновременно политический авторитаризм и экономический либерализм и который оказал влияние на раннюю экономическую политику Муссолини.

Оба довода — обращение к монархической традиции сильного государства и к частной собственности и частной инициативе — выглядели угрожающими в последней речи Гитлера, произнесенной перед (относительно) свободно избранным рейхстагом (23 марта 1933 г.). Гитлер заявил, что монархическое восстановление не является в настоящий момент предметом обсуждения, потому что главной задачей является установление безоговорочной власти правительства. В то же самое время он обещал сильнейшее стимулирование частной инициативы и признание частной собственности.[103]

Тоталитарная доктрина государства, таким образом, удовлетворяла различных традиционных приверженцев германской реакции: университетских профессоров, бюрократию, армейских офицеров и крупных промышленников. Она была приемлема и для западного мира в целом. Поскольку любая политическая теория, в которой государство является центральным и доминирующим институтом, и ему доверяется опека над всеобщими интересами, соответствует традиции западной цивилизации независимо от того, насколько либеральной такая традиция может быть. Западная традиция рассматривает государство не как репрессивную машину, противостоящую правам человека, но как сущность, надзирающую за интересами целого и оберегающую эти интересы от нарушений их частными группами. Государственный суверенитет выражает потребность в безопасности, порядке, законе и равенстве перед законом, и подчеркивание национал-социалистами тотальности государства еще не означает разрыва с европейской традицией.

Тоталитаризм служил также и практическим потребностям момента. Во время первых месяцев существования режима каждый функционер в коричневой рубашке пытался захватить любые должности и учреждения, какие только мог. Рядовые члены партии начали ворчать о предательстве революции; одно крыло призывало даже ко второй революции. Отряды Рэма наблюдали за новой властью рейхсвера с завистью.

Ситуация была трудной, и очень скоро Гитлер начал использовать оружие тоталитарной доктрины. Революция должна была продолжаться упорядоченным способом — поскольку собственность, государственная служба и армия были в этом заинтересованы. Раздел 26 Закона об армии и прусский декрет от 4 мая 1933 г. устанавливали, что члены партии должны отказаться от своего членства на время службы в вооруженных силах или в полиции, поскольку они были подчинены иной дисциплинарной власти. 20 ноября 1933 г. Рудольф Гесс, тогда заместитель лидера, издал декларацию, что партийные лидеры не имеют права издавать приказы и декреты.[104] Кроме того, местные и провинциальные партийные начальники обязаны были отстраниться от бизнеса. В этом и заключалось значение циркулярного письма д-ра Фрика, предупреждавшего высших федеральных чиновников, которым оно было адресовано, посягать на власть бюрократии без разрешения партийного аппарата. Д-р Фрик не был намерен препятствовать террору против евреев; избиению беззащитных заключенных в бараках концлагерей; похищению коммунистов, социалистов и пацифистов; убийствам — «при попытке к бегству» — политических противников. Но партия обязана была не вмешиваться в дела бизнеса и администрации.

3. Синхронизация политической жизни

Тоталитарная теория была также инструментом координации всех видов общественной деятельности. Абсолютный контроль сверху — знаменитая Gleichschaltung (унификация) федеральной, государственной, провинциальной и муниципальной деятельности — была обоснована в доктрине о всеобщем праве государства и о тотальной власти. В противоположность плюралистической и федералистской Веймарской республике новое государство не могло и не желало терпеть существование автономных общественных органов внутри себя; и в течение 1933 и 1934 гг., которые Гитлер назвал периодом стабилизации власти, целый ряд постановлений позаботился обо всех необходимых деталях. В отличие от Италии полная концентрация власти и Gleichschaltung были выполнены в очень короткий промежуток времени.

[82] Carl Schmitt. Die geistesgeschichtliche Luge des modernen Parlamenta-rismus. 2nd ed. Munich and Leipzig, 1926.

[83] Hans Peter Ipsen. Vom Begriff der Partei // Zeitschrift fur die gesamte Staatswissenschaft. 1940 (100). P. 490.

[84] Ernst Rudolf Huber. Der Bedeutungswandel der Grundrechte // Archiv fur offentliches Recht. 1932 (23). P. 1–98.

[85] Franz Neumann. Gegen ein Gesetz über Nachprüfung der Verfas-sungsmassigkeit von Reichsgesetzen // Die Gesellschaft. 1929 (1). P. 517–536.

[86] Carl Schmitt. Der Hüter der Verfassung. Tübingen, 1931.

[87] Carl Schmitt. Der Begriff des Politischen / New ed. Munich and Leipzig, 1932.

[88] Ibid. Р. 17.

[89] Типична прекрасная небольшая книга: Otto Kirchheimer. Weimar und was dann? Berlin, 1930.

[90] Характерный пример: Herman Heller. Rechtsstaat und Diktatur. Tubingen, 1930; а также моя собственная книга: Koalitionsfreiheit und Reichsverfassung. Berlin, 1933.

[91] Ганс Кельзен обобщил это в своей теории в: Reine Rechtslehre. Leipzig and Vienna, 1934. Английское изложение: Charles H. Wilson. The Basis of Kelsen’s Theory of Law // Politica. 1934. P. 54–82; и H. Lauterpacht. Kelsen’s Pure Science of Law // Modem Theories of Law. Oxford, 1933. P. 105–138.

[92] Hans Kelsen. Vom Wesen und Wert der Demokratie. 2nd ed. Tubingen, 1929. P. 27, 28.

[93] Из Ernst Forsthoff. Der totale Staat. Hamburg, 1933. P. 29.

[94] Otto Koellreuter. Vom Sinn und Wesen der nationalen Revolution. Tubingen, 1933. P. 11, 12; а также его: Der deuische Führerstaat. Tubingen, 1934; и его же: Volk und Staat in der Weltanschauung des Nationalsozialis-mus. Berlin, 1935.

[95] Hans Gerber. Staatsrechtliche Grundlagen des neuen Reichs. Tubingen, 1933. P- 15.

[96] Ernst Rudolf Huber. Die Totalitat des volkischen Staates // Die Tat (1934). Vol. 26. P. 30–41

[97] Утверждение было сделано 8 ноября 1933. Poetzsch-Heffter F., Ule С. H., and Dernedde C. Vom Deutschen Staatsleben // Jahrbuch des offentlichen Rechts (1935). Vol. 22. P. 125.

[98] Axel Friedrichs (ed.). Die nationalsozialistische Revolution 1933. Berlin, 1935- P- 59–61.

[99] Volkisher Beobachter. N 185. 4 июля 1933.

[100] Ibid. 5 октября 1933.

[101] Dr. Frick. Der Neubau des Deutschen Reiches. Vortrag gehalten vor Of-fizieren der Reichswehr am 13 November 1934. Berlin (n. d.). P. 6.

[102] Carl Schmitt. Starker Staat und gesunde Wirtschaft // Volk und Reich. 1933- P. 81–94

[103] Опубликовано в кн: Ernst Forsthoff (ed.). Deutsche Geschichte in Do-kumenten seit 1918. 2nd ed. Stuttgart, 1938. P. 290–299.

[104] Poetzsch-Heffter. Op. cit. Р. 119–120.