Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На ноябрьских выборах 1932 г. национал-социалисты потеряли 34 места; социал-демократы, мыслившие только в парламентских терминах, ликовали: национал-социализм был побежден. Рудольф Гильфердинг, тогда ведущий теоретик и редактор партийного журнала «Die Gesellschaft» опубликовал статью в выпуске за январь 1933 г., озаглавленную «Между двумя решениями». Он доказывал, что национал-социализм был заблокирован парламентской законностью (идея Малапарте).[77] Гильфердинг стал смелым. Он отказался сотрудничать со Шлейхером, непосредственным предшественником Гитлера, и он отверг объединенный фронт с коммунистической партией. Первой целью социалистов, говорил он, является борьба против коммунизма. Он высмеивал попытку Гитлера получить диктаторскую власть от президента фон Гинденбурга: «Требовать результатов революции без революции — такая политическая конструкция могла возникнуть только в мозгах германского политика».[78] Гильфердинг забыл, что итальянский политик Муссолини имел ту же самую идею и успешно ее исполнил.

Всего лишь через несколько дней после публикации статьи Гильфердинга Гитлер взял власть. 4 января 1933 г. кельнский банкир Курт фон Шредер, имя которого хорошо известно в истории национал-социализма, устроил конференцию между Папеном и Гитлером, которая привела к примирению между старыми реакционными группами и новым контрреволюционным движением и проложила путь к назначению Гитлера канцлером 30 января. Трагедия социал-демократической партии и профсоюзов была в том, что их лидерами были люди с высокими интеллектуальными качествами, но абсолютно лишенными чувства, в каких условиях находятся массы, и не обладающими пониманием огромных социальных преобразований послевоенного периода.

Немецкая национал-социалистическая рабочая партия не имела идеологии, объединяющей самые разные социальные страты, но никогда не колебалась принимать в свои ряды подонков любого разряда. Она была поддержана армией, судебной властью, частью государственных служащих, ее финансировала промышленность. Она использовала антикапиталистические чувства масс, но всегда была осторожной, чтобы не отпугнуть влиятельные денежные группы. Террор и пропаганда воспользовались уязвимыми местами Веймарской демократии; а с 1930 по 1933 г. Веймар был просто одним большим уязвимым местом.

«Человек, обладающий властью, — сказал Вудро Вильсон в своем Канзасском обращении 6 мая 1911 г., — но не обладающий знанием, может своим красноречием, не заботясь ни о чем, кроме своей власти, ввергнуть всю страну в пожарище, потому что вся страна верит, что что-то не так, и стремится следовать за теми, кто утверждает, что в состоянии вывести ее из затруднений».[79]

7. Предварительное резюме

Каждая социальная система должна так или иначе удовлетворять насущные потребности людей. Имперская система добивалась успеха до такой степени и так долго, как она могла расширяться. Успешная политика войны и империалистической экспансии примиряла большие группы населения с половинчатым абсолютизмом. Перед лицом полученных материальных преимуществ аномальный характер политической структуры не имел решающего значения. Армия, бюрократия, промышленность и крупные аграрии управляли страной. Теория божественного права — официальная политическая доктрина — просто прикрывала их правление, и к ней не относились серьезно. Имперское правление фактически не было абсолютистским, так как оно было ограничено правом, гордостью которого была теория Rechtsstaat. Это правление потерпело неудачу и было отвергнуто, когда его экспансионистская политика была остановлена.

Веймарская демократия продолжила движение в ином направлении. Она должна была восстановить обедневшую и опустошенную страну, в которой классовые антагонизмы резко обострялись. Она попыталась соединить три элемента: наследие прошлого (особенно государственную службу), парламентскую демократию, моделируемую по западноевропейским и американским образцам, и плюралистический коллективизм, непосредственное воплощение сильных социальных и экономических организаций в политическую систему. Тем не менее на деле это привело к обострению социальных антагонизмов, к разрушению форм добровольного сотрудничества, к разрушению парламентских институтов, к временной приостановке политических свобод, к росту правящей бюрократии и к возрождению армии как решающего политического фактора.

Почему?

В обедневшей, но все еще высокоразвитой стране плюрализм мог работать только при следующих условиях. В первую очередь он мог бы восстановить Германию с иностранной помощью, расширяя ее рынки мирными средствами до уровня ее высоких индустриальных возможностей. Иностранная политика Веймарской республики склонялась к этому направлению. Присоединяясь к союзу западноевропейских держав веймарское правительство надеялось получить концессии. Попытка потерпела неудачу. Она не была поддержана ни германской промышленностью, ни крупными землевладельцами, ни западными державами. 1932 г. застал Германию в катастрофическом политическом, экономическом и социальном кризисе.

Система могла бы еще работать, если бы правящие группы пошли на уступки добровольно или под принуждением государства. Это привело бы к улучшению жизни массы германских рабочих и к безопасности среднего класса за счет прибыли и власти крупного бизнеса. Немецкая промышленность была совершенно несговорчива, а государство смыкалось с ней все больше и больше.

Третьей возможностью было преобразование в социалистическое государство, и это стало совершенно нереалистичным в 1932 г., поскольку социал-демократическая партия была социалистической только по названию.

Кризис 1932 г. продемонстрировал, что одна лишь политическая демократия без более полного использования возможностей, присущих промышленной системе Германии, то есть без устранения безработицы и улучшения жизненного уровня, оставалась пустой оболочкой.

Четвертой возможностью было возвращение к империалистической экспансии. Империалистические предприятия не могли быть организованы внутри традиционной демократической формы, так как могла появиться слишком серьезная оппозиция. Такое возвращение не могло принять и форму восстановления монархии. Индустриальное общество, которое прошло через демократическую фазу, не могло не учитывать волю масс. Экспансионизм поэтому принял форму национал-социализма, тоталитарной диктатуры, которая была способна превратить некоторых из своих жертв в сторонников и организовать всю страну в вооруженный лагерь с железной дисциплиной.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОБРАЗ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМА. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ЗНАЧЕНИИ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ

Идеология национал-социализма предлагает самый лучший ключ к разгадке его конечных целей. Изучение ее является непростым и доставляет мало удовольствия. Когда мы читаем Платона и Аристотеля, Фому Аквинского и Марсилия Падуанского, Гоббса и Руссо, Канта и Гегеля, мы заворожены как внутренней красотой их мышления, его последовательностью и изяществом, так и тем, что их доктрины согласуются с социально-политической реальностью. Философский и социологический анализ движется рука об руку. Национал-социалистическая идеология лишена всякой внутренней красоты. Стиль ее живых сочинителей отвратителен, конструкции запутаны, последовательность нулевая. Каждое заявление вытекает из непосредственной ситуации и отвергается, как только ситуация меняется.

Непосредственная и оппортунистическая связь между национал-социалистической доктриной и реальностью делает подробное изучение этой идеологии весьма важным. Обычно мы должны отвергать представление, что социология может определять истинность или ложность системы идей, изучая ее социальные истоки или связывая ее с определенным классом в обществе. Но в случае с национал-социалистической идеологией мы должны положиться на социологические методы. Нет другого способа получить истину, по крайней мере из всех откровенных заявлений национал-социалистических лидеров.

Мировое господство, возможно, не было сознательной целью национал-социализма, но экономические и социальные антагонизмы заставят его расширять сферу своего влияния далеко за пределы Европы. Доктринальные элементы идеологии делают такой вывод неизбежным, несмотря на все отклонения, даже несмотря на тот факт, что сам Гитлер отрицал как «глупую и бесчестную ложь» широко опубликованную речь министра сельского хозяйства Дарре, который заявил, что мировое господство — это цель национал-социализма. (См. его новогоднее послание немецкому народу, напечатанное во «Frankfurter Zeitung» 1 января 1941 г.). Чтобы избежать ошибки, мы должны анализировать каждый элемент доктрины по очереди.

За массивом неуместного жаргона, банальностей, искажений и полуправды мы должны различать существенную, имеющую решающее значение центральную тему идеологии: все традиционные доктрины и ценности должны быть отвергнуты, имеют ли они свои истоки во французском рационализме или в германском идеализме, в английском эмпиризме или в американском прагматизме, являются ли они либеральными или абсолютистскими, демократическими или социалистическими.[80] Все они враждебны фундаментальному стремлению национал-социализма: решимости к империалистической войне из-за несоответствия между возможностями германского промышленного аппарата и действительностью, которая существовала и продолжает существовать.

Ценности и понятия, которые отрицал национал-социализм, были философскими, правовыми, социологическими и экономическими понятиями, с которыми мы имеем дело ежедневно и которые характеризуют наше общество. Многие из них, такие как понятие государственного суверенитета, которое, как часто думают, является реакционным, обнаруживают при анализе свой прогрессивный характер и демонстрируют таким образом свою несовместимость с национал-социализмом. Наше изучение национал-социалистической идеологии будет брать каждый элемент по очереди и показывать его реальное воздействие внутри политической, социологической, юридической и экономической структуры режима. Категории, которые будут раскрыты, не обязательно соответствуют определенным стадиям роста национал-социалистической идеологии, хотя некоторые из них совпадают.

В своей внешней форме в качестве пропаганды тоталитарная идеология отличается от демократических идеологий не только потому, что является единственной в своем роде и исключительной, но и потому, что она сплавлена в единое целое с террором. В демократической системе какая-либо идеология является одной из многих. Фактически сам термин «идеология» подразумевает конкурирующее отношение между различными структурами мысли в обществе. Национал-социалистическая доктрина может быть названа «идеологией» только потому, что она на самом деле конкурирует на мировом рынке идей с другими идеологиями, хотя она, конечно же, является господствующей и единственной на внутреннем рынке. Демократическая идеология успешна, если она способна убеждать или привлекать; национал-социалистическая идеология убеждает посредством использования террора. Безусловно, при демократиях также материальная выгода приобретается теми, кто принимает господствующую идеологию, и теми, кто не страдает от случайного насилия, но демократическая система по крайней мере разрешает критику таких альянсов и предлагает возможность конкуренции элементов и сил.

Национал-социализм не имеет теории общества в нашем понимании, не имеет постоянной картины своей деятельности, структуры и развития. У него имеются некоторые цели, которые необходимо осуществить, и он приспосабливает свои идеологические заявления к серии постоянно меняющихся целей. Это отсутствие базовой теории является одним из различий между национал-социализмом и большевизмом. Национал-социалистическая идеология постоянно меняется. Она имеет некоторые магические верования — обожание руководства, превосходство расы господ — но эта идеология не сводится к ряду категорических и догматических заявлений.

Кроме того, перемены в идеологии позволяют нам определить, мог или не мог национал-социализм добиться успеха в объединении немецкого народа. Так как там, где есть связь между декларируемой идеологией и политической реальностью, сдвиги в доктринальных формулировках должны быть обусловлены тем фактом, что особая категория населения Германии не считала для себя привлекательной раннюю форму доктрины.

I. ТОТАЛИТАРНОЕ ГОСУДАРСТВО

1. Технологии антидемократической конституционной мысли

Провал путча Каппа в 1920 г. и мюнхенского путча 1923 г. научил национал-социалистов, что в нашем мире государственный переворот — это неподходящий метод для захвата политической власти. Курцио Малапарте написал широко известную книгу в защиту государственного переворота.[81] Он утверждал, что условие успешного проведения революции — это небольшая группа смелых воинов и отлично обученные заговорщики, способные захватить ключевые посты в публичных службах. Как доказательство он приводил русскую революцию 1917 г., путч Каппа, захват власти фашистами в Италии, перевороты Пилсудского в Польше и Примо де Риверы в Испании. Его подборка примеров едва ли могла быть хуже. Успех революции большевиков частично мог быть приписан практикам Малапарте, но гораздо больше тому факту, что правительство Керенского было слабым, а русское общество находилось в состоянии полного распада. Путч Каппа был неудачным; марш Муссолини на Рим — мифом. Родственной и в равной мере безосновательной была и военная теория, что отлично обученная армия, экипированная самым передовым оружием, обязательно превосходит большую массовую армию. Победы Германии в текущей войне были результатом огромного военного превосходства массовой армии, объединенной с механизированными воинскими подразделениями, а также моральное разложение ее противников.

К несчастью для Малапарте, в 1932 г. он предсказал, что Гитлер, которому он приклеил ярлык «мнимого лидера», «простой карикатуры на Муссолини», никогда не придет к власти, потому что он опирается исключительно на оппортунистские парламентские методы. Национал-социалисты были, конечно же, правы, а Малапарте неправ. В своей торжественной речи 8 ноября 1935 г. сам Гитлер признал ошибочность своего раннего путча: «Судьба повернулась к нам лицом — она не допустила успешности действия, которое последовало, но в конечном счете провалилось из-за внутренней незрелости движения и его ложных организационных и духовных оснований. Мы знаем это сегодня. Тогда мы действовали храбро и мужественно. Провидение действовало мудро».

После мюнхенского фиаско национал-социалистическая партия стала легальной. Она дала обещание не подстрекать к государственной измене или к революционному ниспровержению конституции. Как свидетель над национал-социалистами, офицерами рейхсвера, обвиняемыми в государственной измене, Гитлер 25 сентября дал свою знаменитую «клятву чистоты». Штурмовые войска (СА) стали безопасным органом для проведения парадов и спортивных мероприятий. Некоторые политические партии еще громче, чем национал-социалисты, настаивали на том, чтобы приостановить гражданские свободы и демократическое равенство.

Любой механизм парламентской демократии, любое либеральное учреждение, правовое положение, социальное и политическое ограничение становится оружием против либерализма и демократии; любая возможность используется, чтобы обвинить Веймарскую республику в неэффективности. Далее следует скромная подборка обвинений, взятая исключительно из сочинений профессоров национал-социалистических убеждений (оскорбления партийных ораторов можно предоставить игре воображения).

Либеральное государство является «нейтральным и негативным»; используя выражение Лассаля, это «ночной сторож». Поэтому оно лишено «субстанции» — неспособно достичь решения или определить, что хорошо, а что плохо, что справедливо, а что несправедливо. Идея свободы выродилась до степени анархии. Свирепствуют разложение и материализм. А марксистский идеал, который является лишь вариацией либерализма, ничем не лучше.

Демократия — это правление «неорганизованных масс», скорее, собрания Робинзонов Крузо, чем народа. Ее принцип — «подсчет голосов», а ее парламент, в котором властвуют частные группы, — арена грубой борьбы за власть. Закон служит только частным интересам; судья — это только машина. Либерализм и закон фактически исключают друг друга, хотя временно они и заключают альянс ради целесообразности. В итоге либерализм и демократия — это чудовища, «негативные» Левиафаны, можно сказать, столь сильные, что они оказались способными испортить расовые институты германского наследия.

[77] См. раздел «Технологии антидемократической конституционной мысли» в первой главе первой части (с. 68).

[78] Hilferding. Zwischen den Entscheidungen // Die Gesellschaft. January 1933. P. 4-

[79] Matthew Josephson. The President Makers. New York, 1940. P. 376.

[80] См. первый раздел главы «Бегемот» (с. 565).

[81] Curzio Malaparte. Coup d’Etat, the Technique of Revolution // Transl. by Sylvia Saunders. New York, 1932.