Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Социологический анализ бюрократии Макса Вебера, хотя и основанный на идеальном случае, содержит определенное количество истин, которые применимы к любому бюрократическому органу. Точность, постоянство, дисциплина, надежность и рациональность характеризуют бюрократа, который действует «безлично», то есть «sine ira et studio», без ненависти или страсти…, он мотивирован простой идеей долга, невзирая на лица, при формальном равенстве каждого.[161] Это верно, что бюрократия может превратиться в антидемократическую силу, но сделает она это или нет, будет зависеть гораздо больше от прочного положения демократических сил, чем от ее внутренних склонностей. Даже если она и может стать реакционной, бюрократия будет склоняться к исполнению законной политики, в соответствии с установленными правилами, согласно которым она должна себя вести. Это, как минимум, сохранит свободу и безопасность и таким образом подтвердит вывод, что любой рациональный закон, независимо от содержания, имеет бесспорную охранительную функцию.

Рациональные практики бюрократии являются несовместимыми с национал-социализмом по вышеупомянутым причинам. Отрицание государственного превосходства представляет собой поэтому нечто большее, чем идеологический механизм, нацеленный скрыть партийное предательство армии и государственной службы; оно выражает реальную потребность системы покончить с правилом рационального закона.

Мы тем не менее не должны обманываться допущением, что централизация бюрократической машины в Германии уменьшалась, что существование партии ограничивало бюрократические полномочия.

Наоборот, подготовка к войне и сама война заметно усилили авторитарный контроль в федеральной, земельной и муниципальной бюрократиях.

8. Партия как машина

Перед нами две одновременные тенденции: огромный рост публичной бюрократии в численности и функциях; и идеологическая кампания отрицания, ведущаяся против бюрократии, сопровождаемая кампанией за увеличение численности партии. Сама партия представляет собой могущественную бюрократию, и партийная борьба против государственного аппарата никоим образом не останавливает процесс бюрократизации внутри партии. Наоборот, в полном соответствии с общим правилом частная бюрократизация увеличивалась вместе с вмешательством государства. Поскольку публичная регламентация выходила на первый план, частные организации приобрели бюрократический аспект. Из-за сложного характера государственной деятельности индивиды были вынуждены вступать в организации, без которых они не могли и надеяться найти свой путь в лабиринте регламентации. Тот же самый процесс вынуждал организации назначать экспертов, создавать подразделение функций среди своего персонала и принимать установленные правила для их деятельности. Как следствие, партия была не только органом преданных последователей, но и бюрократией как таковой. Она представляла собой смешение двух видов правления:[162] харизматического и бюрократического, и размер ее административного аппарата соперничал с размером аппарата государства. В результате партийные юристы проводили резкое различие между партийным руководством и партийной администрацией; согласно одному юристу из штата казначея, различие между руководством и администрацией символизируется контрастом между двумя партийными зданиями: Fuhrerbau (зданием руководства), характеризуемым художественным многообразием, и зданием администрации, характеризуемым строгим функционализмом.[163] Мы еще вернемся к этой аллегории. В данный момент важно отметить, что начиная с 16 сентября 1931 г. полный контроль партийной администрации был в руках казначея. Это было подтверждено в распоряжениях 2 июня 1933 г. и 23 марта 1934 г. «Партийная администрация целиком находится в моих руках», — заметил Франц Шварц, главный партийный казначей, — потому что она должна быть объединена».[164] Шварц контролировал всю партию, ее группировки, особенно СА, СС, и ее филиалы (Трудовой фронт Германии, организации врачей, юристов, инженеров, учителей, университетских преподавателей, государственных служащих; моторизированный корпус, гитлерюгенд, студенческий союз). Третья категория, так называемые betreuten (охранные) организации,[165] были сходным образом подчинены партийному наблюдению. Это были Deutsche Gemeindetag (объединение муниципалитетов Германии), Deutsche Frauen wehr, Reichsbund der Kinderreichen, и Reichsbund fur Leibesübungen.

Распоряжение Гитлера 2 марта 1935 г. определяло степень финансового контроля казначея, объявляя, что партия и ее группировки образуют одну финансовую единицу под контролем казначея, который мог также обращаться к любому государственному учреждению за юридической помощью при выполнении своих задач. Казначей обладал финансовым командованием над собственностью партии и ее группировок, а также наблюдал за финансами всех филиалов; фактически он устанавливал расходы каждого филиала (распоряжения 1 декабря 1936 г. и 24 марта 1937 г.), хотя большинство вкладов делалось лицами, не бывшими членами партии. Организациями, освобожденными от контроля казначея, были служба труда и национал-социалистический авиационный корпус (распоряжение 17 апреля 1939 г.). Эта общая тенденция освобождения наблюдается также и в организации СС: те национал-социалистические формирования, которые на самом деле служили орудием принуждения для государства, постепенно выходили из-под партийного контроля.

Партийные фонды состояли из членских взносов, с фиксированной ставкой для старых членов (тех, кто вступил в партию до 1 апреля 1933 г.) и градуированной шкалой для новых; из лицензионных сборов (вступительных взносов, платы за регистрацию и т. д.), из выплат за производство партийной униформы, эмблем и т. п.; из денежных сумм, полученных через специальные пожертвования (закон 5 ноября 1934 г.), лотереи (закон 6 марта 1937 г.) и правительственных субсидий. Привлекались огромные суммы, о чем можно судить по количеству членов партии (к концу 1934 г. оно было около 2 400 000 и приблизительно таким оставалось до 1 мая 1937 г., когда оно резко возросло). Рост был еще больше начиная с 10 мая 1939 г., когда требования для вступления были сделаны менее строгими. Согласно воле Гитлера идеальное отношение членов партии к остальному населению должно составлять приблизительно го %. Инструкции 11 августа устанавливали, что новые члены должны были приниматься из гитлерюгенда, из числа тех, кто принадлежал к организации в течение четырех непрерывных лет и достиг возраста 18 лет. Введение таких новичков имело место на ежегодном партийном съезде. Партия имела не только огромную машину наверху, но также и 760 окружных лидеров, 21 354 местных лидера, 70 000 лидеров партийных ячеек и 400 000 лидеров партийных блоков.[166] Как следствие, партия и государство стояли рядом друг с другом. Согласно закону ни партия не управляла государством, ни государство — партией, и партия и государство были суверенами в своей области — конституционная ситуация, которая скрывала в себе противоречие.

III. ХАРИЗМАТИЧЕСКИЙ ЛИДЕР У ГОСУДАРСТВЕННОГО РУЛЯ

1. Конституционная функция вождя

В соответствии с идеологией национал-социализма вождь, Адольф Гитлер — это то связующее звено, которое объединяет государство, партию и народ. В немецкой этимологии, как был вынужден признать один национал-социалистический философ, термин «вождь» имеет довольно прозаическое происхождение.[167] Никаких вождей не существует в армии (за исключением самых низших рядов), в образцовой иерархии, о которой национал-социалистические теоретики любят упоминать; но очень много «вождей» в самых негероических профессиях: водителя трамвая, инженера путей сообщения, пилота судна обычно называют «вождем», хотя сегодня не разрешается к ним так обращаться.

Принцип вождизма указывает прежде всего на тот организационный образец, который действует сверху донизу и никогда не действует в обратном направлении. Он господствует во всех социальных и политических организациях, за исключением судебной власти, которая, как любят говорить национал-социалистические юристы, все еще согласуется с «германскими» принципами, хотя трудно понять, почему эта предполагаемая «германская» практика должна начинаться и заканчиваться на скамье. Принцип вождизма не работает в промышленных корпорациях, объединениях или картелях. Понимание функции вождизма имеет существенное значение для понимания национал-социалистической идеологии.

Вождизм, как предполагается, полностью отличен от господства: в соответствии с германской идеологией характер вождизма как раз и есть то, что отличает режим от абсолютистского господства. Сходным образом и правление Германии над Европой не описывается как господство. Новый Порядок — это, скорее, один из видов вождизма Германии и Италии. «Германия и Италия не требуют господства (Herrschaft), но требуют признания их лидерства», гласит передовица «Frankfurter Zeitung» от 5 января 1941 г.

Адольф Гитлер — высший вождь. Он сочетает функции высшего законодателя, высшего администратора и высшего судьи; он вождь партии, армии и народа. В его личности власть государства, народа и национал-социалистического движения объединены.[168] Первоначально вождь был просто канцлером, более безжалостным, чем любой другой, который был канцлером прежде, и в силу распоряжения 1933 г. более могущественным, но тем не менее только одним деятелем из числа многих; его распоряжения должны были подписываться министрами, и он часто был вынужден действовать только через президента фон Гинденбурга. После смерти Гинденбурга президентская должность была объединена с должностью канцлера (тогда это была должность вождя и федерального канцлера, теперь, с июля 1939 г., это просто должность вождя), и государство было подчинено одной-единственной личности. Эта личность — пожизненный вождь,[169] хотя никто не знает, откуда получены его конституционные права. Он независим от всех других учреждений настолько, что ему не приходится (и не приходилось) давать конституционную клятву парламенту, как требует статья 42 конституции. Он не может быть смещен по инициативе народа, как это предусмотрено статьей 43. Он не исполняет три должности президента, канцлера и партийного вождя; он просто использует их, чтобы демонстрировать свою власть. Федеральный кабинет — это не кабинет; 15 министров ответственны только перед вождем. Они просто административные руководители, назначаемые и смещаемые по его желанию. Собрания кабинета поэтому не созываются и фактически проходят довольно редко, оставляя вождя единственным законодателем. Законы кабинета, подписываемые на основе распоряжения 1933 г., — это не акты кабинета в смысле решений, принимаемых внутри кабинета, но акты вождя. С министрами нет необходимости консультироваться. То же самое верно и для плебисцитов, и для законов, принимаемых рейхстагом. Закон — это то, чего желает вождь, а законодательство — это эманация его воли. Сходным образом он воплощает и административную власть, которая осуществляется от его имени. Он — верховный руководитель вооруженных сил (закон 21 мая 1935 г.) и, как мы еще увидим, верховный и непогрешимый судья. Его власть не ограничена законом и конституцией; бесполезно пытаться ее описывать. Понятие, которое безгранично, не может быть рационально определено.

В день смерти Гинденбурга каждый военнослужащий армии должен был дать следующую клятву: «Я приношу эту священную клятву Богу: в том, что я обязуюсь безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, вождю рейха и народа, верховному командующему армией, и в том, что, как храбрый солдат, я буду готов рисковать своей жизнью в любое время ради этой клятвы».[170] Члены кабинета должны были клясться следующим образом: «Я клянусь, что буду преданным и послушным Адольфу Гитлеру, вождю германского рейха и народа, что я отдам свои силы благосостоянию немецкого народа, буду повиноваться законам и добросовестно исполнять свои обязанности, да поможет мне Бог» (закон 16 октября 1934 г.). Клятва государственных служащих была следующей: «Я клянусь, что я буду верен и послушен Адольфу Гитлеру, вождю германского рейха и народа, что я буду повиноваться законам и добросовестно исполнять свои обязанности, да поможет мне Бог» (закон о государственной службе 26 января 1937 г.). Эти клятвы показывают, что высшее руководство было не институтом, управляемым правилами и прецедентами, и не должностью с делегированными полномочиями, но инвеститурой власти в одной личности — Адольфа Гитлера.[171] Обоснование этого принципа является харизматическим: он основывается на утверждении, что вождь наделен качествами, которых нет у простых смертных. Сверхчеловеческие качества исходят от него и проникают в государство, партию и народ. Нет необходимости напоминать здесь об идолопоклонческих заклинаниях, произносимых членами партии, министрами кабинета, офицерами армии, университетскими профессорами и многими протестантскими священнослужителями.

Макс Вебер[172] направил внимание на общий феномен харизматического правления и ясно отделил его от всех рациональных и традиционных теорий господства. Его открытие — это фактически повторное открытие такого же старого феномена, как и сама политическая жизнь. Харизматическое правление долгое время отвергалось и осмеивалось, но, очевидно, оно имеет глубокие корни и становится мощным стимулом, как только надлежащие психологические и социальные условия устанавливаются. Харизматическая власть вождя не является простым фантазмом — никто не может сомневаться, что ему верят миллионы. Здесь мы предполагаем изучить три аспекта проблемы: происхождение харизматического лидерства; психологическое состояние тех, кто ему доверяется; и его социальную функцию. Мы должны будем обратиться к истории, чтобы дать ответ.

2. Лютер и Кальвин

Средневековая политическая мысль была вытеснена иррационалистической философией абсолютизма, которая какое-то время господствовала, прежде чем была в свою очередь сметена современным рационализмом. И лютеранская, и кальвинистская Реформация предлагала иррациональные теоретические обоснования неограниченной суверенной власти и не была, как обычно утверждается, в ряду тех движений, которые учреждали эру либерализма, естественных прав, равенства и рационализма. В периоды религиозных войн и гражданских мятежей восходящий средний класс имел огромную потребность в мире и спокойствии; торговцы и промышленники жаждали равенства с духовенством и знатью. Как следствие, была установлена центральная светская власть, и ее высшие полномочия оправдывались так же, как и полномочия учреждений, которым люди должны были не только внешне повиноваться, но и быть искренне преданными. Харизматическое обоснование существующей власти нашло, таким образом, свое место у истоков буржуазного общества; в муках самого серьезного и самого глубокого кризиса европейское общество вернулось к своим самым ранним теоретическим воззрениям.

Ранние тюдоровские пуритане использовали все виды оправданий королевской власти — Писание, божественное естественное право, доводы государственной целесообразности; они с торжественным предуведомлением указывали на ужасную судьбу революционных и милленаристских движений на континенте, таких как крестьянские восстания или движения таборитов и анабаптистов. Апологеты Генриха VIII призывали, чтобы кальвинистские и лютеранские доктрины рекомендовали повиновение личности короля. Их аргументация была главным образом антирациональной, даже харизматической. «Король, — писал Тиндэйл, — в этом мире вне закона и может по своему усмогрению поступать правильно или неправильно, и отчитываться он будет только перед Богом».[173]Генрих VIII уподоблялся «солнечному человеку» — тот, кто «осмеливается смотреть не прямо, но искоса на пылающие лучи яркого (королевского) солнца, не сможет не отвести свой взор».[174] Повиновение ему было гражданским, более того, религиозным долгом. Королю требовалось повиноваться, потому что он был наделен высшими человеческими качествами. Он был вождем. Можно легко увидеть, что эти доктрины были оппортунистическими по своему характеру, созданными с целью удовлетворить потребности внутреннего и международного положения Англии. Требовалась центральная и неоспоримая власть, свободная от контроля католической церкви и способная сопротивляться внешней агрессии — власть, которая могла бы подчинить и, если необходимо, даже истребить автономию местных, феодальных и церковных областей. Все это лишало возможности обращаться к теории общественного договора, с ее революционными предпосылками. Лютеранские и кальвинистские политические доктрины предоставляли решение проблемы.

Лютер, правда, постулировал индивидуальную свободу, но его идея свободы была глубоко отлична от нашей. Как указывается в его важнейшем трактате «О христианской свободе», понятие свободы у Лютера на самом деле сочетает нашу собственную идею и ее полную противоположность. Христианин, говорит там Лютер, «является самым свободным из всех и никому не подчиняется; христианин — самый покорный слуга и подчиняется каждому».[175]Антиномия едва ли могла быть выражена в более определенных терминах. Оба постулата, свобода и подчинение, в равной мере требуют справедливости и универсальности.

Понятие «внутренней свободы» разрешает противоречие. Свобода и рабство принадлежат двум различным сферам; первая — к сфере внутреннего, вторая — к внешнему миру. Первое утверждение Лютера касается внутреннего человека и его свободы; второе — внешнего человека, который обязан повиноваться. Такая дихотомия между внутренней и внешней жизнью, которые управляются различными законами, была чужда греческой и средневековой философии. Все классические греческие мыслители считали, что внутренняя свобода была невозможна без внешней свободы, а средневековые мыслители смотрели на человека как на рациональное существо, сущность и деятельность которого была упорядочена в соответствии с естественным правом. Лютер отделил ее внутреннее царство от внешнего и отвергал ценность «деяний», то есть внешних влияний. «Ничто внешнее не может сделать христианина свободным или праведным и ничто внешнее не может воздействовать на душу, освобождать или порабощать ее». Бедняк столь же свободен, как и богач, крепостной крестьянин так же свободен, как и король, узник так же свободен, как и тюремщик. Угнетаемые уже обладают свободой; зачем им за нее бороться?

Правда, мир как таковой не соответствует христианскому идеалу. Братство, справедливость и любовь не преобладают в нем, и с самого начала Лютер не принимал этот мир за воплощение христианских принципов. Он только допускал мир и суверенную власть государства как прискорбные факты. Но это покорное допущение вскоре уступило место полнокровному оправданию. «Эта статья (относительно требования крестьян, чтобы крепостничество было упразднено) сделала бы всех людей равными и превратила бы духовное царство Христа в мирское внешнее королевство; а это невозможно. Ибо мирское королевство не может существовать, если нет неравенства людей, и поэтому некоторые свободны, некоторые заключены в тюрьму; некоторые господа, некоторые подчиненные и т. д. И св. Павел говорит… что у Христа господин и раб — это одно и то же».[176] Это был ответ Лютера на требование, чтобы крепостная зависимость была отменена.

Согласно Лютеру, есть два вида справедливости, внутренняя и внешняя. Подлинная внутренняя справедливость может быть выполнена во внутренней свободе, а внешняя справедливость — через исполнение обязанностей в данном состоянии. Нападение на правителя — это нападение на его должность. «В первую очередь должно быть сделано различие между занятиями или деяниями и человеком, который в них пребывает, между деянием и деятелем. Занятия или деяния могут быть добрыми и правильными сами по себе или же злыми и неправильными, если человек или деятель не является добрым и праведным или не исполняет свой долг правильно».[177] Должность как таковая есть абсолютная власть. Она отличается от владельца должности, и это предопределяет абстрактный характер человеческих отношений. Отношения между господином и слугой и королем и подданным становятся абстрактными и анонимными. Институт рабства вечен и неизменен. Даже если христианину пришлось бы попасть в руки варваров турков, он не должен был бы сбегать от новых владельцев, «потому что если ты сбегаешь, ты крадешь у твоего хозяина твое тело, которое он купил или получил каким-то иным путем; оно больше не принадлежит тебе, но становится его собственностью, подобно скоту и всему остальному».[178] Все отношения, предполагающие власть над людьми и вещами, власть частную или публичную, являются, таким образом, священными. «Неповиновение — это более великий грех, чем убийство, прелюбодеяние, воровство или мошенничество». Повиновение — это обязанность подданных, и чтобы исполнить эту обязанность, они все свое усердие и все усилия направляют на то, чего желают их повелители.[179]

Внешний мир не только не требует никакого братства, справедливости и любви; он не нуждается даже в гармонии. Власть требует не любви, но повиновения, и назначает не милосердие, но непреклонное наказание. «Задницы будут портить воздух, а народом будет править сила; Бог знает, что хорошо, и поэтому Он вручил правителям не веер из перьев, а меч».[180] Поэтому пусть каждый, кто может, бьет, режет и убивает, тайно или открыто, помня, что нет ничего более ядовитого, вредного и дьявольского, чем мятежник. Его нужно убивать как бешеную собаку.[181]

Политическая теория Лютера тем не менее содержала очень немногое, что можно было бы назвать харизматическим обоснованием власти. Несмотря на жесткость своих тезисов, доктрина Лютера в той мере, в какой она допускала внутреннюю свободу, устанавливала противостояние гармоничного внутреннего мира развращенности и разложению внешнего. В этом отношении она содержала в себе революционные семена, которым довелось прорасти в учениях таборитов и анабаптистов. Кроме того, разделяя должность и владельца должности, делая человеческие отношения безличными, она инициировала появление доктрин рационально действующей бюрократии.

Харизматическая доктрина была более полно развита Кальвином.[182] Его сочинения образуют политическую теорию буржуазии того времени, которая главным образом заботилась об установлении сильной принудительной государственной машины. Кальвинистская доктрина полностью разрывала со средневековой мыслью во всех ее аспектах — теологическом, философском, политическом и социальном; в то время как Лютер противопоставлял зло мира справедливости евангельского строя в той мере, в какой последний содержал в себе зерно возможного протеста и революции, Кальвин устанавливал между мирским и религиозным царством гармонию, навязывая свою веру государству. Новая вера была не верой Нагорной проповеди но верой Десяти заповедей, а теология была не схоластической, но позитивистской. Согласно Кальвину, человек — это не рациональное существо, наделенное светом разума; он неспособен воспринять какие-либо рациональные принципы и руководствоваться ими в своей жизни. Его разум поврежден, опутан бесчисленными заблуждениями и ослеплен.[183]Его разум и рассудок развращены после грехопадения, а его «целостность понимания»[184] разрушена, и поэтому достичь истины для него невозможно. Он может достичь ее только в очень ограниченной области. Эта «ограниченная область» создает внутреннюю связь между кальвинизмом и эмпиризмом, экспериментальной позицией того периода, который последовал далее. Кальвин учитывает определенную способность «воспринимать земные проблемы, те, что не касаются ни Бога, ни царства истинной справедливости или бессмертия будущей жизни, но связаны с жизнью в настоящем».[185] Истина никогда не будет достигнута посредством рационального процесса. Человек должен ограничиться «политической доктриной, искусством справедливого правления, механическими искусствами, философией и всеми теми профессиями, которые называют свободными».[186] Философия и политические доктрины никогда не смогут достичь окончательной истины; в наше время можно было бы сказать, что они касаются только поиска верных средств для обнаружения целей. Позитивизм Кальвина еще более явно обнаруживается в том обстоятельстве, что методологические принципы, которые он признает достоверными, являются результатом индукции и обобщения повседневного опыта.[187]Достоверность и универсальность никогда не являются следствием таких научных процедур.

И все же каждый человек имеет в себе зерно разума, и это отличает его от животных. После грехопадения человечество было бы потеряно, если бы Бог не оставил в нас каплю разума, которую мы можем назвать «милосердием Бога для всех».[188] Как это зерно может созреть и прорасти? Не посредством процесса человеческих рассуждений — это совершенно определенно — но только через особую избранность к благодати. Вселенская благодать, потенциально объемлющая всех людей, становится осуществленной только через наделение Богом человека особыми состояниями. Кальвин здесь возвращает нас к нашему рождению с целью показать, что разум, которым мы обладаем, это дар Бога, а не естественное обладание». Когда дитя покидает утробу своей матери, какой мудростью оно обладает?… Ребенок меньше, чем самое бедное животное… Как получается, что мы обладаем духом разумения, когда взрослеем? Необходимо, чтобы Бог его нам дал».[189] Избранность для благодати — это не награда за благочестивую жизнь или за добрые деяния; она может быть дарована даже язычнику.[190] Хотя пути Бога неисповедимы, они не следуют случайным курсом — все неумолимо предопределено волей Бога.

Но как люди должны узнавать, наделены ли их собратья благодатью Бога? Ответ — это их успех. Правитель, судья, успешный бизнесмен, политический лидер, юрист, врач, фабричный диспетчер, рабовладелец — все обязаны своим положением благодати Бога. Поэтому они должны повиноваться. Харизма распространяется на каждого, обладающего властью, на каждую сферу жизни, каждую профессию и каждое состояние.

Политическая и социальная теория логически следует из теологических допущений, образуя в целом наиболее радикальное отклонение от схоластической позиции. Не может существовать никаких предписаний, никакого естественного права, которое связывает каждого. Если сознание человека повреждено, то естественное право и божественная справедливость не могут быть им постигнуты. «Если он (человек) остался в том состоянии естественной целостности, в каком его создал Бог… то каждый может нести в своем сердце закон, и поэтому здесь не может быть ограничений… Каждый может знать свое правило… и следовать за тем, что есть добро и справедливость».[191] Но совесть и естественное право не могут научить нас, как себя вести. Естественное право — это не принцип, создаваемый государством, которое не является ни естественным учреждением, ни порождением человеческих потребностей. Государство — это принудительное учреждение, антагонистичное природе человека.[192] Оно создано Богом и является частью его плана спасти нас от лишений. «Поскольку закон природы извращен, необходимо, чтобы Бог… показал нам… что мы неспособны на свободу, что нас необходимо удерживать в состоянии повиновения».[193] Таким образом, Кальвин разрывает с традицией Аристотеля и Фомы Аквинского и использует политические идеи Августина, устанавливая «божественное право существующего строя».[194]

Святость распространяется не только на государство как таковое (что оспаривал Лютер), но на всех лиц в иерархии государства, участвующих в осуществлении его власти. Не делается никакого различия между носителем суверенитета и его органами. Нашим начальникам мы должны безоговорочно повиноваться, это не только обязанность перед человеком, но и долг перед Богом. И помимо повиновения мы обязаны испытывать смирение и почтительность. Те, кто не повинуется, навлекают на себя не только строгость закона, но и гнев Бога. Повиновение и почитание власти требует не только ограничения, но и воли. Средневековое понятие о договоре на правление явно и неявно отвергается. Согласно Кальвину преступно судить короля по его обязательствам перед народом или по его служению, так как король ни перед кем не имеет обязательств, кроме Бога. Кальвин иногда говорит о «взаимных обязательствах» между королем и народом, но он никогда не имеет в виду договор; обязанности, которые Бог налагает на правителя и на народ, никогда не являются взаимными.

[161] Herbert Marcuse. Reason and Revolution. Hegel and the Rise of Social Theory. New York, 1941. Я полностью согласен с анализом Маркузе. Что касается обвинения Трейчке в тевтонизме Burschenschaften, см.: Heinrich von Treitschke. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. 3rd ed. 1886. Vol. II. P. 383–443.

[162] Philosophy of Right / Trans. W. Dyde. London, 1896. P. 289–297.

[163] Max Weber, Wirtschaft und Gesellschaft // Grundriss der Sozialdko-nomik. III. Tubingen, 1922.

[164] Hans Gerth. The Nazi Party: Its Leadership and Composition // The American Journal of Sociology. 1940. N XLV. P. 517–541.

[165] Lingg. Op. cit. P. 83.

[166] Франц Шварц. Речь произнесенная 1 апреля 1939 г. и цитируемая Lingg. Op. cit. Р. 17.

[167] Emge С. A. Ideen zu einer Philosophic des Fuhrertums. Berlin, 1936. P. 7.

[168] Otto Koellreuter. Der Deutsche Führerstaat. Tubingen, 1934.

[169] Ernst Rudolf Huber. Das Staatsoberhaupt des Deutschen Reichs // Zeitschrift fur die gesamte Staatswissenschaft. 1935. (95). P. 202–229. Также: Richard Hohn. Der Führerbegriff im Staatsrecht // Deutsches Recht (1935). P. 298; и его: Führer oder Staatsperson // Deutsche Juristen-Zeitung (1935). P. 66; Dr. Frick. Der Neubau des Dritten Reichs. Berlin (n. d.); Fritz Morstein Marx. Government in the Third Reich. 2nd ed. New York, 1937; Karl Loewenstein. Germany and Central Europe // Governments of Continental Europe / Ed. James T. Shotwell. New York, 1940; Hans Gerth. The Nazi Party: Its Leadership and Composition. Op. cit.

[170] Arnold Kottgen. Vom Deutschen Staatsleben // Jahrbuch fur offentliches Recht. Op. cit.

[171] Gottfried Neesse. Führergewalt. Tubingen, 1940; также: Ernst Rudolf Huber. Verfassung des Grossdeutschen Reichs. Hamburg, 1939. P. 69.

[172] Wirtschaft und Gesellschaft. Op. cit. P. 140–148.

[173] Tyndale W. Obedience of a Christian Man // Doctrinal Treatises / Ed. H. Walter (Parker Society). Cambridge, England, 1843. P. 178.

[174] Из раннего памфлета эпохи Тюдоров, содержащегося в: Franklin le van Baumer. The Early Tudor Theory of Kingship. New Haven, 1940. P. 86.

[175] Admonition to Peace: A Reply to the Twelve Articles of the Peasants in Swabia 1525 // Works of Martin Luther. Vol. IV / Trans. С. M. Jacobs. P. 240.

[176] Whether Soldiers, Too, Can Be Saved. 1526. Vol. V. P. 34.

[177] Aus der Heerpredigt.

[178] Treatise on Good Works. 1520 / Trans. W. A. Lambert. Vol. I. P. 184 286, 250, 271.

[179] An Open Letter Concerning the Hard Book against the Peasants. 1525. Vol. IV. P. 272.

[180] Against the Robbing and Murdering Hordes of Peasants. 1525. Vol. IV. P. 249.

[181] Institution / Ed. J. Bonnet // Lettres Franqaises de Calvin. 2 vols. Paris, 1854; также: Marc Edouard Cheneviere. La Pensee Politique de Calvin. Geneva and Paris, n. d. 1937.

[182] Из: Catechism of 1557. Cit. by: Cheneviere. Op. cit. P. 50.

[183] Confession а ГЕшрегеиг. 1562. Cit. ibid. Р. 50.

[184] Institution. II, 2, 13.

[185] Ibid.

[186] Ibid.

[187] Ibid. II, 2, 17; also II, 2, 14.

[188] Corpus Reformatorum. Vol. 33. P. 542. Cit. by: Cheneviere. Op. cit. P. 59.

[189] Institution, II, 2,15.

[190] Corpus Reformatorum. Vol. 27. P. 409. Cit. by: Cheneviere. Op. cit. P. 83.

[191] Institution. Vol. II, 2, 24.

[192] Corpus Reformatorum. Vol. 27. P. 412. Cit. by: Cheneviere. Op. cit. P. 118.

[193] G. de Lagarde. Recherches sur 1’esprit politique de la reforme. Paris, 1936. P. 227.

[194] Bonnet. Op. cit. Vol. I. P. 346.