Любое установленное ограничение власти правителя, разумеется, несовместимо с таким представлением. Это не означает, что Кальвин оправдывает или защищает тиранию или деспотизм — наоборот, он убеждает правителей воздерживаться от тщеславия и исполнять свои обязанности в благожелательном духе. Иначе они столкнутся с гневом Бога.[195]
Историки политической мысли придавали большое значение утверждению Кальвина, что судьи могут сопротивляться королю, если они конституционно на это уполномочены. «В случае, если есть представители народа, наделенные полномочиями ограничивать деспотизм королей, как например народные трибуны в Риме или сословные собрания в наших королевствах, то они обязаны сопротивляться самонадеянности правителей. Если они уступают, они предают свободу народа, которая была им доверена Богом».[196]Этот краткий абзац, пользовавшийся огромным вниманием, расценивался либо как пережиток средневековой доктрины естественного права, либо как начало демократической идеологии. Такая интерпретация совершенно необоснованна и противоречит духу работы в целом. Она возникла, потому что французские гугеноты, такие как Франсуа Отман и Дюплесси-Морне истолковывали псевдореволюционные учения о цареубийстве на основе теории Кальвина. Сочинения этих ненавистников монархии тем не менее не должны использоваться как основание для такой интерпретации. С одной стороны, Кальвин не был прямо ответственным за их доктрины, а с другой — они не были революционерами в каком-либо смысле термина, но являлись оппортунистами, которые использовали любой юридический и теоретический аргумент, чтобы бороться с королем и с католической лигой. Утверждение Кальвина, приведенное выше, консервативно: оно отрицает индивидуальное право сопротивляться и описывает фактическое положение во Франции и многих других европейских странах, в которых сословия ограничивали королевскую власть.[197] Кальвин настаивает, что там, где такая власть существует, от нее нельзя отказываться, ибо она такая же эманация благодати Бога, как и власть короля.
Та же самая часть «Наставлений»[198] говорит еще об одном средстве избавления от бремени тирании, и там имеется отрывок, гораздо более характерный для теории Кальвина, чем его утверждение о правах главных сословий. Он пользовался лишь незначительным вниманием. Бог, говорит Кальвин, может послать чудесного спасителя своему народу. Бог проявляет свою чудесную власть, доброту и провидение, назначая одного из своих слуг спасителем и вооружая его таким образом, что он может наказать несправедливого правителя и освободить народ от угнетения. Тем не менее народ не должен быть слишком доверчивым, когда такой спаситель появляется. Здесь возвещается о харизматическом лидере, о человеке, который, от имени провидения Бога наделяется властью свергнуть правительство и освободить народ.
3. Короли-чудотворцы
При рождении современного капитализма, который, как предполагается, дал начало системе рациональности, исчислимости и предсказуемости, устанавливается та социальная доктрина, которая во всех отношениях противоположна рационализму, хотя она и удовлетворяет некоторые психологические потребности народа, которые значительно старше, чем капитализм. Антропологи направляли внимание на ману королей, магическую силу, которая исходит от личности правителя и доходит до народа. Прикосновение к королю дает силу слабому и здоровье больному. Король — это герой, воплощение племенного тотема; он отражает атаки демонов, угрожающих народу, его собственности и его здоровью. Таковы были верования первобытных людей. Их воззрения не были иррациональными; вера в магическую силу правителя имела рациональное основание. Правители должны были гарантировать успех. Когда возникали угроза наводнений или эпидемий, когда войны опустошали племя, король должен был спасти и освободить свой народ. Если он в этом не добивался успеха, его свергали и убивали.[199] Королевская харизма основывалась на взаимной выгоде.
Чем больше мы приближаемся к современной цивилизации, тем больше харизма отделяется от социальных и политических обязанностей короля.
Восточная идея королевского правления, даже мессианская идея Ветхого Завета основывалась на харизматической доктрине. Коренная идея заключалась в том, что существовало первобытное чудовище, воплощавшее принцип зла и бывшее враждебным по отношению к Богу и человеку (миф о Тоху).[200] Яхве, спаситель, в конце концов победил это чудовище и принес временное избавление людям. Эта основная идея не только Ветхого Завета, но и всех остальных восточных религий, лежит в основе веры в божественную и магическую силу короля. Король — это не только представитель Бога на земле, он и есть Бог. Герои, подлинные, изначально были не людьми, но богами.[201] Самая ранняя из известных религий — это вера в божественность королей.[202]
Восточная идея королевской власти была принесена в Европу Александром Македонским. До него греческие правители были полностью политическими фигурами, их отношение к народу было чисто рациональным по своему характеру. Начиная с Александра королям поклонялись как богам.[203] Идеологическая дистанция между империями Александра и Августа незначительна. Август рассматривался как мессия, на что указывает описание Горация: «Сын Майи, спустившийся к народу Квиритов».[204]
В германской истории харизма связывалась с племенем, а не с личностью короля,[205] хотя она никогда не рассматривалась как единственный источник власти и закона, и народное согласие было столь же важно, как и аура избранного племени. В традиции франков харизма обнаруживала себя во вьющихся локонах королей, которые давали им необычную власть и удачу. Верование определенно не было христианского происхождения; это ясно из того факта, что церковь выступала против германского представления о легитимности по крови. И все же в силу роковой исторической случайности церковь внесла чрезвычайный вклад в возрождение харизматической веры. После свержения королей Меровингов и установления власти династии Каролингов церковь через помазание Пиппина передала харизму от Меровингов к Каролингам. Утвердив государственный переворот Каролингов, папа, оракул естественного права, даже превратил помазание в причастие, наделив таким образом благодатью Бога новый правящий дом. Этим действием церковь в силу доводов целесообразности отказалась от своей старой политики противостояния прославлению королей как богов, политики, которую она энергично проводила в случае византийских царей, особенно против проскинезы.
Вскоре после этого тем не менее церковь была вынуждена возобновить свою борьбу против королевского обожествления. Начиная с Роберта Благочестивого французские короли, так же, как и Плантагенеты Англии, претендовали на власть целителей. Прикосновение короля могло излечивать золотуху, и в установленных ритуальных случаях тысячи больных, толпившиеся возле правителя ради этого благодеяния. Грегорианский спор между папством и королевской властью был не только борьбой за верховную власть между мирской и духовной властью, но и борьбой, которую вела церковь против магических и сверхъестественных полномочий, которых требовали короли.[206] С этого времени помазание более не рассматривалось как священнодействие, и император стал мирянином.
Несмотря на это противостояние, королевская власть целителя жила в народных верованиях. Барбаросса, германский император, попытался наделить германский рейх священными атрибутами с целью борьбы с папой; он рассматривал себя как питеп с властью пророка. Его законы были sacer, res publica была diva. Под влиянием восточных концепций Фридрих II Гогенштауфен считался персонифицированным богом, а Джон Солсбери, великий английский гуманист, совершенно правильно рассматривал всю эту тенденцию в целом как признак возвращения к язычеству.[207] Пережитки верований в целительскую силу королей сохранялись необычайно долго и дошли даже до века рационализма. Филипп Красивый и его окружение восстановили целительскую власть королей как средство, уравнивающее с требованиями папы Бонифация VIII,[208] и помимо этого облегчающее конфискацию имущества ордена тамплиеров. Четырнадцатое столетие свидетельствовало о новом пробуждении чудотворных практик и верований; Лютер сообщает о них без единого слова критики,[209]а дюжины памфлетов, вышедшие во Франции и Англии, касались целительской власти короля. Протекторат Кромвеля — это единственный период, во время которого это целительство не практиковалось. После Реставрации верование возродилось вместе с поразительным количеством апологетической литературы, нахлынувшей при Карле II.[210] Во Франции верование исчезло вскоре после революции.
В истории чудодейственных практик на Западе самое важное заключалось в том, что эти магические силы призывались всякий раз, когда правитель пытался отстаивать свою независимость от религии и социальных факторов. Александр нуждался в обожествлении для своих имперских завоеваний. Поскольку он управлял народом с многими религиями, то, отождествляя себя с одной из них, он мог навлечь на себя опасность необходимости уничтожения остальных. Возвышая свою личность до статуса божества, он превзошел все существующие религии. Другие формы обоснования, такие как рациональная доктрина Аристотеля или демократическая доктрина, отстаиваемая софистами, не рассматривались. Август также чувствовал потребность обожествления по сходным причинам,[211] а Каролинги обратились к ней, потому что они установили новую монархию неконституционными средствами. Фридрих Барбаросса и Фридрих II призывали на помощь себе харизму, чтобы защитить светскую власть от вмешательства церкви. Во Франции и Англии, где королевская власть творить чудеса защищалась всесторонними апологетами, апофеоз монарха также служил упреждением народного сопротивления. Бурбоны,
Плантагенеты и ранние Тюдоры сходным образом утверждали, что являются в какой-то степени богами, что было средством наделения их личности властью, необходимой, чтобы внушить страх непокорным подданным.
4. Психология харизмы
Мы не касаемся антропологических теорий харизматических притязаний, и все же необходимо сказать несколько слов, чтобы объяснить, почему они возродились. Несомненно, предполагаемая сверхъестественная одаренность правителя — это ухудшенная форма мессианской идеи, предшественники которой могут быть усмотрены в «первобытном чудовище, воплощающем принцип зла и противостоящем Богу и человеку». Такие предшественники тем не менее не объясняют психологию харизмы, которая гораздо более важна, чем ее объективный анализ. Что касается самих харизматических притязаний, то недостаточно описать их как «результат врожденных человеческих признаков зависимости от высшей власти, как естественный поиск кого-то, кто поможет перед лицом текущих несчастий».[212] Такие утверждения не объясняют, почему доктрина возникает в определенные периоды истории или почему особые социальные страты полагаются скорее на нее, чем на рациональные доводы.
Проблема требует анализа тех психологических процессов, которые ведут к вере в возможность какого-либо человека творить чудеса, к вере, которая характеризует некоторые дорелигиозные установки человеческого сознания.[213] Анализ может также привести к пониманию психологического процесса, лежащего в основе обожествления одного человека другим. Как показал Рудольф Отто, состояние сознания и соответствующие эмоции являются таковыми у индивида, который чувствует себя подавленным из-за своей бесполезности и который приходит к вере в Mysterium Tremendum. Тайна порождает благоговение, страх и ужас. Человек трепещет перед гневом Бога или демона. Но его позиция двойственна — он охвачен и ужасом и очарованием. Он испытывает мгновения крайнего восторга, во время которых он отождествляет себя со святым.
Эта полностью иррациональная вера возникает в ситуациях, которые средний человек не может уловить и понять рационально. Это не только тревога, которая заставляет человека предпочитать суеверие, но и неспособность понять причины своей беспомощности, унижения и падения. В периоды гражданского раздора, религиозной смуты и глубоких социальных и экономических переворотов, производящих нищету и бедствия, люди часто неспособны или намеренно становятся неспособными воспринимать законы развития, которые вызвали к жизни условия их существования. Наименее рациональные страты общества обращаются к вождям. Подобно первобытным людям они ищут спасителя, чтобы предотвратить свое унижение и освободить себя от нищеты. Здесь всегда имеется фактор расчета, часто с обеих сторон. Вождь использует чувство страха и увеличивает его; последователи примыкают к нему, чтобы достичь своих целей.
Повиновение — это необходимый элемент в харизматическом руководстве — повиновение как субъективное, в качестве обременительной тяжести, так и объективное, в качестве средства требования исполнения долга. Следовательно, среди последователей не может быть равенства, так как власть получена от вождя. Он вынужден распределять ее неравными дозами, так, чтобы он мог положиться на элиту, ту, что разделяет его собственную харизму и посредством этого помогает ему господствовать над массой. Харизматическая организация всегда основана на прямом повиновении внутри иерархической структуры.[214]
Но если подлинно религиозный феномен харизмы принадлежит к сфере иррационального, его параллельное политическое проявление — простая уловка для установления, утверждения или возвышения власти. Было бы роковой ошибкой требовать, чтобы это проявление оспаривало любое рациональное обоснование государственного суверенитета. Харизматические притязания современных лидеров функционируют как сознательный механизм, предназначенный для поощрения безнадежности и беспомощности среди народа, для отмены равенства и для замены его иерархическим строем, в котором вождь и его группа разделяют славу и преимущества питеп. Они даже более эффективны, чем харизма первоначальной королевской власти: вожди не свергаются и их не убивают, если они не смогли освободить свой народ от зла. Do ut das больше не применяется. Харизма становится абсолютной, призывая к повиновению вождю не в силу его полезных функций, но в силу его предполагаемых сверхчеловеческих дарований.
IV. НАРОД ИЗБРАННОЙ РАСЫ, ИСТОЧНИК ХАРИЗМЫ
Харизматическая власть вождя должна откуда-то браться, от Бога или от племени. В национал-социалистической теории ее источник в народе избранной расы. Редким в национал-социалистической теории является высказывание, где не утверждалось бы, что вся власть происходит от народа. Мы видели, что «тройственная» политическая схема Карла Шмитта вызвала острую критику, потому что она отклонилась в этом пункте в сторону, отводя народу низшую, неполитическую роль.
1. Нация и раса
Что же тогда германские национал-социалисты понимают под «избранной расой» и почему они подчеркивают ее превосходство? Почему они сознательно избегают использования обычного термина «нация»?
Расы существуют, никто этого не отрицает, и раса может быть определена как группа индивидов, обладающих общими признаками, передаваемыми по наследству, которые достаточно ясно отделяют одну группу от других.[215] Поскольку мы не касаемся антропологических проблем, мы можем обойти вопрос о том, каковы эти различия и когда они в достаточной мере выражены. Мы не заинтересованы и в принятии какой-либо особой классификации рас; мы согласны с огромным большинством антропологов, что не существует высших и низших рас и что нет никакой связи между расовыми и культурными атрибутами, которую можно было бы установить с помощью научных знаний. «Так называемое расовое объяснение различий в человеческом поведении и в культурных достижениях — это либо глупость, либо обман».[216] Мы также согласны, что нет чистых рас, что «каждая цивилизованная группа, о которой мы осведомлены, является гибридной группой, — факт, на деле опровергающий теорию, что гибридный народ ниже, чем чистокровный».[217]
Научные аргументы мало способствуют пониманию германского расизма. Например, мало пользы в том, чтобы критиковать расизм, указывая, что термин «арийский» не обозначает общее устройство скелета или состав крови, или какое-либо иное физическое или биологическое сходство, но просто отсылает к общему лингвистическому истоку. Даже открытия национал-социалистической антропологии лишь в незначительной степени были включены в корпус национал-социалистической философии, которая просто говорит об арийских расах или о нордическом и германском превосходстве. Вместо того чтобы опровергнуть расовую теорию, мы попытаемся понять ее социальное, политическое и культурное значение. Такая попытка уже была сделана. Ученые обращали внимание на внутреннюю связь между расизмом и преследованием меньшинств, связь, характерную для инквизиции, крестового похода против альбигойцев и кампании против французских гугенотов, и интерпретировали расовое преследование как современную форму религиозной нетерпимости и истребления ересей. На таком основании расизм описывался как идеология, предназначенная для защиты и оправдания «неравных гражданских прав».[218] Эта теория, конечно же, верна, но помогает ли она нам понять, почему расизм вытесняет национализм и почему антисемитизм, являющийся германской формой расизма, принимается не просто как механизм преследования, но как настоящая философия жизни, пропитывающая все национал-социалистическое мировоззрение в целом? Мы будем в состоянии решить проблему только на основе анализа функций различных понятий, имеющих к ней прямое отношение.
Раса — это полностью биологический феномен: понятие народа содержит в себе смесь культурных элементов. Общее происхождение, общее географическое расположение, общие обычаи, общие язык и религия — все играет роль в создании народа, хотя частное значение различных элементов может меняться в зависимости от исторической ситуации.[219] Понятие избранной расы, излюбленный термин в Германии, основывается тем не менее прежде всего на биологических признаках; культурные элементы используются только для того, чтобы отличить различные группы внутри одной расы.
Нация, наоборот, — это в первую очередь политическое понятие. Оно предполагает идею государства, без которого нация не может быть понята. Народ становится нацией, если он обладает осознанием общих политических целей, если он способен к достижению и сохранению общей политической воли. Такой выдающийся политический деятель, как Дизраэли, отвергал само понятие народа. «Выражение „народ” — это чистая ерунда. Это не политический термин. Это выражение из естествознания. Народ — это вид; цивилизованная общность — это нация. Теперь нация — это достояние искусства и достояние времени».[220]
Нация и национальность тесно связаны с государством.[221] Современное государство тем не менее не было создано нацией, но являлось следствием введения товарного производства, которое предшествовало появлению современных наций. Когда продукт труда в его товарной форме превращается в деньги, эти деньги могут использоваться для строительства государства и для создания бюрократии и постоянной армии. Первыми современными государствами были итальянские города-государства, порожденные не национальным чувством и не национальной борьбой, но капиталистами, нанимавшими солдат и бюрократию для создания централизованной машины. В Италии, Франции и Германии эти государства создавались даже иностранцами, с помощью которых французские короли, итальянские podeste и германские князья разбили феодальную оппозицию.[222] Рассматриваемое в этом свете раннее современное государство не только не было национальным, но являлось глубоко антинациональным. Их правительства не обладали никакой легитимностью. Политическая теория, развивавшаяся во время этого периода, если она не была оппозиционной, была связана исключительно с изобретением arcana dominationis, техник, при помощи которых можно было установить и сохранить правление абсолютистских диктаторов. Государь Макиавелли — это прототип для всех них.
В своей решающей функции нация — это идеологическая основа, которая оправдывает центральную принудительную власть над феодальными, местными и церковными властями. Она служит механизмом для унификации широкой сети индивидуальных и групповых интересов — в период, когда средние классы начинают осознавать свои собственные цели и с успехом навязывать их всему народу.
Теория общественного договора, какой ее изложил Гоббс, была неподходящей для удовлетворения потребности в унифицирующем механизме и идеологии, и Руссо быстро обнаружил ее недостатки. Гоббс утверждал, что собственнический интерес мог так или иначе удерживать общество вместе и что государство, как совокупность индивидуальных воль, может существовать, даже не имея общей цели, объединяющей его отдельных членов. В противоположность этой доктрине Руссо заявил, что общество может быть «нравственным, коллективным телом».[223] Переход от естественного общества к политическому обществу, говорил он, должен произвести весьма значительные перемены в человеке, «заменив чувством справедливости инстинкт в его поведении и сообщая его действиям ту нравственность, которой им прежде недоставало».[224] Право сильного, фундаментальное для политических учений Гоббса и Спинозы, не может предоставить основание, на котором может покоиться общество; такое право, заявляет Руссо, является либо излишним, либо бессмысленным.[225]
[195] Institution. IV. 14, 17.
[196] Это было убедительно показано: Kurt Wolzendorff. Staatsrecht und Naturrecht in der Lehre vom Widerstandsrecht des Volkes gegen unrechtmas-sige Ausübung der Staatsgewalt. Breslau, 1916.
[197] Institution. IV. 20, 30.
[198] Sir James Frazer. The Golden Bough; Hocart A. M. Kingship. London, 1927. P. 32–37.
[199] Oesterley W. О. Е. The Evolution of the Messianic Idea. London, 1908. P. 41.
[200] Lord Raglan. The Hero, a Study in Tradition, Myth, and Drama. New York, 1937. P. 268–276.
[201] Hocart. Op. cit. Р. 7.
[202] Julius Kaerst. Studien zur Entwickelung und theoretischen Begründung der Monarchic im Altertum. Munich and Leipzig, 1898. P. 40, 41.
[203] August Freiherr von Gapp, BacnXcia tov 0eov (The Kingdom of God). Eine religionsgeschichtliche Studie zur vorchristlichen Eschatologie. Heidelberg, 1926. P. 452–453
[204] Odes. I. 2, 42.
[205] Fritz Kern. Gottesgnadentum und Widerstandsrecht im früheren Mittel-alter. Leipzig, 1914. P. 20.
[206] Наиболее важная публикация в этой области: Marc Bloch. Les Rois Thaumaturges, etude sur le caractere Surnaturel attribue a la puissance royale, particulierement en France et en Angleterre. Strasbourg, 1924. Очень важное письмо напечатано на стр. 123, адресованное Папой Григорием VII Архиепископу Герману из Меца. «Где среди императоров и королей найдется человек, чудеса которого были равными чудесам Св. Мартина, Св. Антония, Св. Бенедикта, не говоря уже об апостолах и мучениках? Какой император или король воскрешал мертвых, излечивал прокаженных и давал зрение слепому? Возьмите императора Константина, светлая ему память, Теодора и Гонория, Карла и Людовика, все — друзья справедливости, распространители христианской религии, защитники церкви. Святая Церковь прославляет и почитает их; это не значит, что они прославились такими чудесами».
[207] Policraticus // Ed. С. С. J. Webb. Oxford, 1909- Vol. I. P. 202 (3.10).
[208] Bloch. Op. cit. Р. 129.
[209] Ibid. Р. 149.
[210] Ibid. Р. 377.
[211] Интересный анализ в кн.: Ronald Syme. The Roman Revolution. Oxford, 1939. Особенно P. 469–475.
[212] Oesterley. Op. cit.
[213] См.: Rudolf Otto. The Idea of the Holy / Trans. John W. Harvey. 3rd imp. London, 1925.
[214] Ранняя церковь осознавала это совершенно ясно. Рудольф Сом, известный немецкий историк права (Kirchenrecht. 2 vols. Munich and Leipzig, 1923), основывал свои штудии церковного права на известном заявлении, что «церковное право противоречит сущности Церкви» (Vol. I. Р. 1). Согласно Сому, ранняя церковная организация была не правовой, но харизматической (Vol. I. Р. 26), данной Богом. Внутри нее не было никакого абстрактного равенства, только разделение на высших и низших в зависимости от того, как Бог распределил дары (Vol. I. Р. 27). Повиновение, требуемое харизмой, не основывалось на формальных законах, но было добровольным, рожденным из убеждения, что это угодно Богу (Vol. I. Р. 27; vol. II. Р. 178).
[215] Ruth Benedict. Race: Science and Politics. New York, 1940. P. 11.
[216] Arnold J. Toynbee. A Study of History. London, 1934. Vol. I. P. 245.
[217] Ralph Linton. The Study of Man. New York, 1936. P. 34.
[218] Benedict. Op. cit. P. 241.
[219] Otto Bauer. Die Nationalitatetfrage und die Sozialdemokratie (Marx-Stu-dien. Vol. II), Vienna, 1924. P. 114.
[220] Benjamin Disraeli. Whigs and Whigism // Political Writings… London, 1913. P. 343
[221] Самый тщательный анализ значений различных терминов появился в кн.: Neumann F. J. Volk und Nation. Leipzig, 1888. Короткий, но точный обзор см.: Nationalism. A report by a group of the Royal Institute of International Affairs. London, 1939. P. XVI–XX.
[222] Friedrich Hertz. Wesen und Werden der Nation // Erganzungsband der Jahrbücher fur Soziologie. Karlsruhe, 1927. P. 84–87.
[223] Social Contract (Everyman’s Library Edition). Book 1, chapter 6.
[224] Ibid. Book 1, chapter 8.
[225] Book 1, chapter 3. О влиянии Руссо на теорию наций см.: Nationalism. Р. 27–28.