Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Основное преобразование того, как Гитлер рассматривал великие державы мира, также было результатом неожиданного сдвига в его отношении к Франции. В то время, как в первом томе Mein Kampf он едва ли упоминал соседа Германии на западе, во втором томе он очень часто обращался к Франции. В действительности упоминания Франции выросли почти на 1400 процентов. Франция теперь была представлена в свете фундаментальной угрозы безопасности Германии. Поскольку целью Гитлера было достижение паритета с англо-американским миром и поскольку он более не верил в германо-русский альянс, то для него было крайне важным, чтобы Германия стала гегемоном Европы. Так что мало удивительного в том, что враждебность Гитлера к Франции и России — двум странам, геополитически стоявшим на пути Германии стать гегемоном Европы — стала более заметной, чем это было прежде. Странным образом Польша — страна, которая будет непревзойдённой в жёсткости, с которой с ней будет обращаться Гитлер во Второй мировой войне — едва ли вовсе присутствует в Mein Kampf. Казалось, что в то время Польша едва ли существовала на его мысленной карте. Антиславянские чувства Гитлера не были очень глубокими — по крайней мере, не тогда — поскольку Польша не была главным игроком в международных делах и потому она не представляла в мыслях Гитлера угрозы национальной безопасности Германии. Польша будет иметь значение для него в будущие годы как источник территории и ресурсов, которые помогут сделать Германию достаточно большой, чтобы выжить в быстро меняющемся мире. Так что неудивительно, что накануне Второй мировой войны, когда Гитлер делился со своими генералами планами относительно Польши, его главной заботой было — как он сможет очистить территорию Польши от её обитателей таким же образом, как это делала Оттоманская Империя с армянами во время Первой мировой войны.

В Mein Kampf, в отличие от прошлого, Гитлер также проявил глубокий интерес к расовой теории. Вопросы расовой типологии до путча не были на первых местах в его повестке. Хотя копия книги Ганса Гюнтера «Расовая теория немецкого народа», которую Юлиус Фридрих Леманн послал ему в 1923 году, не несёт явных следов прочтения, Гитлер теперь близко занялся идеями Гюнтера о расовой типологии. Однако он без труда игнорировал то, что Гюнтер в действительности не верил в то, что евреи — это раса. Теперь уже не может быть несомненно установлено, откуда происходил новый интерес Гитлера к расовой теории. Однако это, несомненно, имеет важное значение в смысле временном, что он повернулся к идеям, которые позволят ему рассматривать славян как «недочеловеков» и определить восток как территорию для колонизации в тот самый момент, когда это было политически целесообразно так сделать. Этот момент пришёл, когда Гитлер начал верить в то, что германо-русский альянс более не был жизнеспособным, и потому искал нового решения дилеммы безопасности Германии. Это указывает на то, что геополитика была для него важнее расы; то есть, в попытках найти решение геополитических затруднений Германии, он хотел фундаментально изменить характер своего расизма. В этот момент времени расизм был попросту инструментом для Гитлера, чтобы реагировать на геополитические проблемы Германии так, чтобы обезопасить Германию на все времена.

Последовательность, в которой Гитлер писал различные главы двух томов Mein Kampf, несомненно подтверждает идею, что он изменил свой подход к расизму только после смерти Ленина, когда он более не верил в то, что его мечта германо-русского постоянного альянса когда-либо станет явью. Тогда как те разделы из его главы о «Народе и пространстве» (Volk und Raum) — главы из первого тома, которая недвусмысленно имеет дело с расой — что приняли исторический подход к объяснению характеристик евреев, были написаны уже в 1922 или в 1923 году, раздел, излагающий идеи Гитлера о расовой теории, был подготовлен только весной или в начале лета 1924 года. Это тут Гитлер представил идеи расовых типологий и иерархий; и это тут он обрисовал опасность расового смешения и пропел хвалу расовой чистоте. Также в двух частях было изменение в частоте обсуждения Гитлером предмета расы. Во втором томе Гитлер упоминал расу приблизительно на 40 процентов чаще, чем в первом томе.

Сравнение частоты использования терминов в двух томах несомненно выявляет его изменявшиеся главные заботы. Частота использования термина «пангерманский» (Alldeutsch*), например, который некогда имел столь центральное значение для Гитлера, упала на 96 процентов. Подобным же образом, когда Гитлер постепенно начал становиться менее озабоченным своим исходным антикапитализмом, ссылки на капитализм (Finanz*, Spekulat*, Wlrtschaft*, Borse*, Kapital, Mammon*, Zins*) упали на 49 процентов. Немного удивительно, что ссылки на евреев резко упали на 50 процентов (Jud*, «Jud*», «Antisemit*», «Zion*»). (Знак «звёздочки» означает, что любое слово, начинающееся с того, что стоит перед ней, будет включено в поиск. Например, «Zion*» будет включать «Zionismus,» «Zionisten,» и так далее).

Между тем нисколько не удивительно, что упоминания нации, национал-социалистического движения, государства, могущества, войны и расы увеличились по мере того, как Гитлер пытался постичь детали того, как должно быть устроено новое национал-социалистическое государство. «Национал-социализм» (Nationalsozialis*) и «движение» (Bewegung) поднялись на 102 процента, в то время как частота упоминания термина «государство» (Staat*) подпрыгнуло на 90 процентов. «Власть» (Macht*) поднялось на 44 процента. Количество упоминания для «раса» (Rass*) стало больше на 39 процентов, а для «война» (Krieg*) на 31 процент. Число для «нации» (Nation*) увеличилось на 27 процентов. «Народ» (Volk) выросло на 26 процентов. Совокупность для двух терминов «1918» и «Версаль» (Versailles) также резко возросло, на 179 процентов. Упоминания о «борьбе» (Kampf*) между тем остались и частыми, и постоянными.

Частота, с которой Гитлер упоминал различные страны, также значительно изменилась. Это не только то, что он неожиданно проявил интерес к Франции. Упоминания страны его рождения (Österr*, Wien*, Habsburg*) почти исчезли. Они упали на 90 процентов, в то время как упоминания Италии (Itali*) увеличились на 57 процентов. Как свидетельство его центральной озабоченности англо-американской мощью, упоминания Британии и Соединённых Штатов (Engl*, Britisch*, Angels*, Anglo*, Amerik*) выросло на 169 процентов, в то время как ссылки на «Запад» (Westen*) удвоились по частоте. Упоминания коммунизма (Marx*, Bolschew*, Sozialist*, Kommunist*) также удвоились, в то время как ссылки на Советский Союз выросли даже на ошеломляющие 200 процентов (Sowjet*, Russland*, Russ*), что отражало новую центральную озабоченность Гитлера теперь, когда альянс с монархической Россией больше не был возможным вариантом.

Стоит отметить окончательную разницу между двумя томами Mein Kampf: во втором томе своей книги Гитлер обращался к германскому мировому господству (Weltherrschaft), в то время как в первом томе он только обвинял евреев в стремлении к Weltherrschaft. Однако, он использовал термин только один раз в контексте Германии. Он заявлял, что если бы Германия меньше была страной индивидуалистов в прошлом, она могла бы достичь Weltherrschaft. Какого рода мировое доминирование он имел в виду, становится очевидно только, если посмотреть, как Гитлер использует термин где-либо ещё в Mein Kampf. К концу второго тома своей книги он говорит о Weltherrschaft Британии конца девятнадцатого и начала двадцатого столетий. Другими словами, Гитлер доказывает, что если бы немцы вели себя более сходно с британцами в прошлом, то их страна могла бы стать равной Британской Империи. Таким образом, Mein Kampf не следует прочитывать как программу к единоличному правлению в каждом уголке мира. Скорее, её следует понимать как призыв к оружию для достижения паритета с величайшими империями мира.

Идеологическую и политическую эволюцию Гитлера между концом Первой мировой войны и серединой 1920-х, равно как и его идеологическую гибкость при случае и готовность изменять некоторые догматы его идей, не следует ошибочно принимать за оппортунизм. Также Гитлер не был демагогом, который просто давал выход своим чувствам разочарования, предвзятости и ненависти. Оппортунизм определённо играл огромную роль в его жизни в месяцы, последовавшие за концом войны. Даже после этого оппортунизм конкурировал с его политическими убеждениями, и так будет всегда. Гитлер станет делать всё что угодно, чтобы избежать одиночества. А его нарциссическая личность постоянно вела его к действиям, которые будут питать его грандиозное чувство своей собственной значимости и уникальности и его потребность в восхищении.

Тем не менее Гитлер встал к штурвалу NSDAP и для себя, и для дела, в которое он глубоко верил. С момента его политизации и радикализации летом 1919 года Гитлер искренне стремился понять мир и выступить с всесторонним планом того, как Германия и мир могут быть излечены от своих недугов. Его постоянное использование термина Weltanschauung [мировоззрение] — определяющего всестороннюю философскую концепцию того, что связывает мир вместе — является ясным признаком, что он намеревался разработать исчерпывающую, связанную и систематическую политическую систему. Тот факт, что его политические взгляды продолжали эволюционировать между 1919 и 1926 гг., не противоречит тому, что он стремился создать своё собственное Weltanschauung, это просто указывает на то, что Гитлер начала 1920-х всё ещё искал наилучшего ответа на вопрос о том, как должна быть преобразована Германия, чтобы выжить в быстро меняющемся мире.

Более того, его эпизодическая идеологическая гибкость и периодические неожиданные перемены в его политических идеях, как это выражено, например, в быстром изменении в его расизме в 1924 году, указывают, что существовало две части его мировоззрения. Первая часть составляла внутреннее ядро идей, которые были построены на иррациональных убеждениях, но которые были замечательно согласованными, если принять лежащие в их основе иррациональные исходные принципы. Взгляды Гитлера о евреях, о политической экономике и финансах, о природе истории и исторических переменах, о человеческой природе и социальном дарвинизме, о государственных системах, о необходимости сплотить все социальные классы и установить социализм на национальной основе, о необходимости строить государства, которые имеют достаточно территории и ресурсов, и о природе международной системы и геополитики в более общем плане — все они были частью этого внутреннего ядра. Всё, что было за пределами этого — включая идеи, что были очень важны для многих других национал-социалистов — было для Гитлера второй частью его мировоззрения. Они функционировали попросту как средство достижения цели, вот почему Гитлер был чрезвычайно гибок, когда имел с ними дело: он был готов менять их или даже заменять их чем-то иным в любое время, если этого требовала целесообразность.

С завершением написания Mein Kampf метаморфоза Гитлера из незначительного человека со всё ещё неопределёнными и переменчивыми политическими идеями в национал-социалистического вождя была завершена. Ко второй половине 1920-х Адольф Гитлер, который при власти почти поставит мир на колени, становился видимым. Например, вскоре после публикации второго тома Mein Kampf было введено приветствие национал-социалистов «Heil Hitler» [ «Да здравствует Гитлер»]. Однако термин «наци» ещё не стал общеупотребительным в отношении Гитлера и его сторонников. В ходу были другие определения, которые впредь выйдут из употребления. Например, в октябре 1926 года люди говорили о национал-социалистах как о «нацисоци» (Nazisozis). Также только после 1924 года члены SA (Sturmabteilung) и члены партии станут носить коричневые рубашки. До того члены SA носили импровизированную униформу, включавшую ношение ветровок и шерстяных лыжных шапок.

Из перспективы 1926 года — года публикации второго тома Mein Kampf — будущее Гитлера и судьба его идей зависели как от него самого, так и от выбора и решений миллионов немцев, которые в последующие годы станут обеспечивать его правление и будут вовлечены в преступления Третьего Рейха.

Трагедия Германии и мира в том, что Гитлер оказался в Мюнхене после Первой мировой войны и революции 1918–1919 гг. Если бы не политическая ситуация в послереволюционной Баварии, а также не полуавторитарное соглашение в марте 1920 года, то не было бы почвы, на которой расцвели бы он и NSDAP. Подобным образом, трагедия Германии и мира была в том, что между 1923 и временем, когда он пришёл к власти в 1933 году, Германия в целом не напоминала Баварию более близко. Мюнхен, в частности, оказался политически запретным местом для NSDAP. Хотя город и произвёл партию, NSDAP боролась за привлечение избирателей в столице Баварии. На протяжении конца 1920-х и в начале 1930-х трое из пяти избирателей в Мюнхене поддерживали либо BVP, либо социал-демократов, в то время как только один из пяти голосовал за NSDAP.

Благодаря организационной силе BVP, партия Гитлера никогда не станет сильнейшей партией в Баварии на свободных выборах. Демократия держалась в Баварии в 1933 году дольше, чем где бы то ни было еще в Германии. Вкратце, если бы не Бавария, то Гитлер вряд ли бы превратился в национал-социалиста. Но если бы остальная Германия была более сходна с Баварией, то вряд ли Гитлер когда-нибудь пришёл бы к власти.

Эпилог

Когда Гарвардский Музей Германского искусства — ныне приют для университетского центра европейских исследований — в середине 1930‑х заказал Льюису Рубинштейну написать фрески для своего входного холла, молодой американский художник решил, что он должен применить своё искусство для атаки на Гитлера и его осмеяния. Фрески еврейского художника с семейными корнями в Германии и в Польше изображали сцены из любимого оперного произведения диктатора «Кольцо Нибелунгов» Рихарда Вагнера. В центре своих фресок, как раз над главным входом в музей, Рубинштейн нарисовал Гитлера в образе Альбериха, злобного карлика и антагониста героев круга Кольца, главный среди которых Зигфрид.

Проходя каждый день мимо фресок Рубинштейна по пути в свой офис во время исследований материалов для этой книги, я часто останавливался, чтобы восхититься ими. Они умно перевернули нацистскую мифологию. Для немецких националистов Зигфрид стал символической персонификацией их страны во время Первой мировой войны. Например, наиболее известная оборонительная линия Западного фронта была названа «Линией Зигфрида». А распространённые послевоенные нападки правых на евреев, левых и либералов — то, что они предательским образом ударили в спину кинжалом победоносную Германию — было намеком на то, как сын Альбериха Хаген убил Зигфрида.

На фресках Рубинштейна не евреи и демократы теперь были трусливыми предателями Германии, а Гитлер и его сторонники.

И всё же, глядя на Альбериха Рубинштейна, я не мог не чувствовать, что фреска изображает Гитлера неверно. (См. фото 32). Представленный как карлик, который отрицанием любви превращает золото в волшебное кольцо, которое позволит ему править миром, Гитлер понижен до оппортуниста, для которого не имеет значения ничто, кроме вожделения власти и доминирования. Этот взгляд хорошо согласуется со взглядом наиболее известного биографа Гитлера времени сразу же после Второй мировой войны, Алана Буллока, и многих других с тех пор.

Рубинштейн и Буллок по крайней мере поняли, что Гитлер действительно имел значение. В последнее время в стране, которой он некогда правил как диктатор, Гитлер стал почти что пустым местом, поскольку новое поколение немцев понятным образом, но антиисторично, беспокоится, что придание особого значения Гитлеру может казаться примирительным и уводить от ответственности обычных немцев за ужасы Третьего Рейха. Сегодня обычным делом является как задавать вопрос, был ли Гитлер в действительности исторической «фигурой высочайшего значения», так и изображать его лишь как немного более, чем чистый холст, на котором другие немцы изображали свои желания и свои цели.

Как показывает эта книга, Гитлер был чем угодно, но не чистым холстом, который заполнялся коллективными желаниями немцев. И он не был и оппортунистом, для которого власть имела значение только сама по себе. Изучение его метаморфозы между 1918 и 1926 годами помогает нам понять, что подпитывало его, а также Третий Рейх, во время 1930-х и 1940-х.

В конце 1920-х и в начале 1930-х он станет использовать свой риторический стиль демагога, в той форме, в которой он развил его между 1919 и 1923 годами, чтобы использовать изменчивое и безнадёжное настроение публики во время Великой Депрессии. Это позволит Национал-социалистической Немецкой рабочей партии (NSDAP) быстро расти от имевшей поддержку только лишь 2,6 процентов населения до самой крупной партии в Германии. Гитлер не повторит свои тактические ошибки 1923 года. И на этот раз ему нужно будет конкурировать не с хорошо организованной консервативной партией — Баварской Народной партией (BVP) — а с другой: Немецкой Национальной Народной партией (DNVP), которая недавно была ослаблена приходом в ней к власти популистского бизнесмена Альфреда Гугенберга.

Становление Гитлера в послереволюционном Мюнхене дало рождение идеологии, которая обеспечит главный стимул для его действий между 1933 и 1945 годами. И развивающаяся динамика того, как он определял и преследовал политические идеи в 1919 и в последующие пять лет, станет центральной движущей силой прогрессировавшей радикализации как Гитлера, так и Третьего Рейха после 1933 года. Его намерение преобразовать Германию так, чтобы сделать страну устойчивой в быстро меняющемся мире, проистекало из его начальной политизации и радикализации летом 1919 года. Оно останется тем же самым до дня его смерти. Вся его политика при нахождении у власти была соответственно направлена к этой цели.

Гитлер оставался столь же неопределённым относительно некоторых из своих политических целей после 1933 года, каким он был, когда впервые обдумал их в начале 1920-х. Эта неопределённость поощряла импровизацию тех, кто работал для него, парадоксальным образом устанавливая чрезвычайно успешную систему политических операций не несмотря на, но именно из-за её гибкого и реагирующего характера. Во многих случаях это способствовало радикализации, поскольку его сторонники старались разгадать, что он хотел бы, чтобы они сделали, и соревновались друг с другом за его благосклонность, каждый стараясь предложить наиболее всестороннее и далеко идущее решение. В таких случаях — другими словами, когда люди пытались исполнять желания фюрера, которые оставались неопределёнными — его последователи, а не сам Гитлер, способствовали радикализации режима.

Однако в областях политики, которые для Гитлера лежали в центре переформирования Германии и обеспечения её выживания на все времена, он вовсе не был неопределённым. Тут он сам проводил прогрессирующую радикализацию своего режима между 1933 и 1945 гг. В отличие от многих популистов в истории, он не просто проповедовал, что надо сделать свою страну великой. Он всегда был личностью, которая желает понять природу вещей и превратить свое понимание сути вещей в политику. Когда речь заходила о двух областях политики, которые во время послереволюционного периода он определил как ключевые для преодоления первичных источников слабости своей страны — то есть, евреи Германии и территория Германии — то единственная гибкость Гитлера состояла в его готовности урегулировать вопрос на столь долгое время, как было необходимо, выбрав второе из наилучших решений, если его предпочитаемое решение (всё ещё) было труднодостижимым.

Две центральные цели политики в той форме, в которой он определил их в 1919 году, будут доминировать в его мышлении и политике на последующие двадцать пять лет. И они объясняют его готовность начать ещё одну мировую войну и приступить к геноциду. Этими целями были: полное удаление любого еврейского влияния из Германии и создание государства, у которого имеется достаточно территории, людей и ресурсов, чтобы быть геополитически на равных с наиболее мощными государствами в мире. Ко времени написания Mein Kampf стало ясно, что предпочитаемое Гитлером окончательное решение обеих проблем — предположительно губительного влияния евреев и недостатка территории у Германии — станут иметь последствия в форме геноцида.

Даже из перспективы 1924 года, когда Гитлер оставил идею постоянного альянса с восстановленной царской Россией в пользу жизнеспособной Германии, созданной захватом Lebensraum, эволюционная логика преследования своих целей уже была геноцидной. Просто невозможно представить, как его цели могли бы быть реализованы без применения по меньшей мере этнической чистки поляков, русских и других славян.

Безотносительно того, понимал ли полностью Гитлер геноцидное развитие логики его геополитических целей, не может быть сомнения, каким было его предпочитаемое окончательное решение «еврейского вопроса». Как показало письмо Улле Вилле к Рудольфу Гессу в конце 1922 года, к тому времени Гитлер и Гесс должны были уже подумывать об идее использования пулемётов для истребления евреев. Вдобавок в интервью, которое Гитлер дал каталонскому журналисту незадолго до попытки путча в 1923 году, он был даже более недвусмысленным: в ответ на утверждение Гитлера, что выполнение погромов в Мюнхене было бессмысленным, поскольку впоследствии евреи в остальной части страны всё ещё будут продолжать доминировать в политике и финансах, журналист спросил его: «Что вы хотите сделать? Убить их всех внезапно?»

Гитлер ответил: «Это, разумеется, было бы наилучшим решением, и если бы кто-то смог провернуть это, то Германия была бы спасена. Но это невозможно. Я смотрел на эту проблему со всех сторон: это невозможно. Вместо того, чтобы благодарить нас, как им следовало бы, мир набросится на нас со всех сторон». Он добавил: «Следовательно, остаётся только изгнание: массовое изгнание».

Ответ Гитлера является проясняющим в объяснении возникновения Холокоста, так как он делает совершенно ясным, что его предпочтением в 1923 году был геноцид, но что если прямой геноцид не был возможен, он проявит прагматизм и обратится ко второму из наилучших решений: массовому изгнанию. Что он имел в виду, когда говорил о массовых изгнаниях, становится очевидным из контекста времени, в котором имело место интервью. Так как радикальные правые в Мюнхене только что были подвержены влиянию статьи Ганса Тробста об «армянских уроках», то для «еврейского вопроса» ответ Гитлера едва ли мог означать что-то иное, кроме поддержки этнической чистки по образцу геноцида армян.