Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несмотря на ограниченный интерес Гитлера к некоторым из присланных ему книг, он тем не менее был книгочеем. Его страстью с поры взросления в деревенской Австрии было чтение. Он не проявлял интереса к художественной литературе, предпочитая историю, военное дело, искусство, архитектуру, технологию и инженерное искусство, до некоторой степени философию и превыше всего энциклопедические статьи. Как выразился Эссер, основной интерес Гитлера в чтении был в «современной политической истории того времени. […] В действительности, никаких произведений идеологической природы, но исторические интерпретации. Например, он никогда не занимался произведениями социо-революционеров, Маркса, Энгельса и так далее». Вдобавок, «Он очень пристрастился к чтению исторических произведений. Он приобрел для себя все работы о Фридрихе Великом, затем о принце Ойген [Евгении]. Затем всё по военной истории Первой мировой войны. […] Я также полагаю, что у него был [Леопольд фон] Ранке. И у него был Шопенгауэр». Гитлер также старался прочитать всё, что он мог достать про Вагнера. Свидетельство Эссера подтверждает, что до 1923 года интерес Гитлера к расизму и социальному дарвинизму был ограниченным: «Он также не читал Дарвина. Только впоследствии он познакомился с Дарвином. Это всё произошло после 1923 года. До того это всё было по истории. Военная история и историческая тематика».

Книги из личной библиотеки Гитлера в Библиотеке Конгресса, которые были опубликованы до его вступления в DAP и те, которые он, скорее всего, приобрёл сам, подтверждают, что его основной интерес был в истории и искусстве. Они включали историю Французской революции, историю фортификации Страсбурга, книгу о встрече немцев с Ренессансом в Италии, архитектурные планы для муниципального театра Кракова, путеводитель по искусству Брюсселя и сборник карикатур на Бисмарка. Кроме того, у Гитлера была книга, опубликованная в 1900 году, которая сейчас принадлежит университету Брауна, об истории Траунштайна в девятнадцатом веке, которую предположительно он купил во время своей службы в городе зимой 1918–1919 года. Из книг, хранящихся в Библиотеке Конгресса, сборник карикатур, похоже, читался больше всего, в то время как из книг по оккультизму и по расовой теории, которые были даны Гитлеру между его вхождением в политику и 1923 годом, выглядят так, как если бы они лежали на полке нечитанными.

Его ранняя антибританская враждебность, между тем, также нашла своё выражение в другой из его книг, «Книга вины Англии в порабощении мира в 77 стихотворениях» (Englands Schuldbuch der Weltversklavung in 77 Gedichten) Адолара Эрдманна, опубликованную в 1919 году. Другим индикатором предпочтений Гитлера книг по истории и по текущим делам состоит в том факте, что между 1919 и 1921 годом он брал различные книги по истории, политическим и социальным идеям и антисемитизму в библиотеке с правым уклоном в Мюнхене. Он также брал на время книги у своих товарищей, склоняясь к книгам по истории Французской революции и о Фридрихе Великом.

Гитлер редко читал книгу от корки до корки. Вместо того, чтобы стараться понять текст в его собственных терминах и во всей его сложности, он пролистывал работы по философии и политическим идеям, ища подтверждения своих возникающих идей, новых вдохновений, или фразы, которые выразили бы его идеи лучше, чем он мог это делать ранее. У него был ум пытливого самоучки. Заманчиво посмеяться над стилем чтения Гитлера, хотя его техника в одинаковой мере обычна среди людей с более мягкими политическими идеями.

Каковы были результат и назначение его стиля чтения? Он был предназначен прежде всего и более всего для подтверждения его существовавших прежде идей. Его чтение вдохновлялось склонностью к подтверждению. Он погружался в книги и выходил из них, чтобы искать идеи, подтверждающие его убеждения, в то же время игнорируя или преуменьшая значимость противоречащих идей. Это объясняет, почему Гитлер так же, как люди на противоположном конце политического спектра станут обращаться к работам Иммануила Канта, Фридриха Ницше и других философов для оправдания конкурирующих мировоззрений, у которых мало общего, если оно вообще имеется. И вот почему так трудно измерить относительную важность влияния на Гитлера печатных изданий, с которыми он был знаком. В то время как достаточно легко найти отзвуки работ различных писателей и мыслителей в его речах и статьях, гораздо труднее различить влияния, которые на самом деле сформировали Гитлера, от тех, к которым он впоследствии обратился, ища подтверждения.

Тем не менее, было бы слишком просто видеть только стремление найти подтверждение в его чтении. В действительности произошёл ограниченный сократический диалог между Гитлером и его идеями, с которым он был связан. Даже хотя он отбрасывал большинство противоречащих свидетельств во время чтения, он тем не менее натыкался на новые идеи, которые вначале он часто сохранял на периферии своего сознания. Когда и если политический контекст, в котором он оперировал, менялся, он иногда возвращался к тем идеям в поисках вдохновения — как наилучшим образом реагировать на новую ситуацию. В 1924–1925 годах это станет верным для работ Ганса Гюнтера о расе в то самое время, когда природа расизма Гитлера фундаментально изменилась.

Как показывает книга, данная ему в середине апреля 1923 года, к весне того года Гитлер всё ещё верил в то, что альянс между немцами и русскими славянами решит стратегическую проблему Германии, и, соответственно, он не выказывал того вида расизма по отношению к славянам, который станет для него столь важным в середине 1920-х. Он гораздо более верил в то, что такой альянс станет бороться с тем, что он видел как вредное влияние евреев. Как указывает посвящение, написанное 10 апреля на книге её автором Николаем Снесаревым, он и Гитлер недавно встречались. Снесарев был шестидесятисемилетним бывшим журналистом русской националистической газеты «Новое время» и бывшим членом городской Думы Санкт-Петербурга. В изгнании он стал одним из ведущих сторонников великого князя Кирилла, обосновавшегося в Кобурге претендента на русский трон.

Книга, которую Снесарев дал Гитлеру, Die Zwangsjacke («Смирительная рубашка»), заявляла, что «Фашизм предлагает первую реалистическую возможность для европейской цивилизации спастись от своего неминуемого крушения». Однако Снесарев доказывал, что не осталось времени ждать триумфа фашизма во всей Европе, и он писал, что в краткосрочной перспективе только альянс между Германией и Россией сможет спасти Европу: «Объединённая Германия и объединённая Россия. Не начало ли это осуществления величайшей и и наиболее гуманной мечты нашего времени — объединение двух самых молодых, но также и самых энергичных народов нашего старого мира?»

Взаимоотношения Гитлера и Николая Снесарева были лишь самой последней главой в попытке Гитлера, Шойбнер-Рихтера и других первых национал-социалистов выковать постоянный альянс с русскими националистическими монархистами для защиты от «коммунистов и еврейского интернационала». Например, Владимир Бискупский, сопредседатель Aufbau, равно как и лидер пан-российской Военной Лиги Русского народа, видел в Гитлере изумительно «сильного человека» и развивал тесные связи с ними. Кроме того, Фёдор Винберг, «белый» активист русского Aufbau, который переиздал «Протоколы сионских старцев» после своего прибытия в Германию, проводил продолжительные встречи и личные дискуссии с Гитлером летом и осенью 1922 года. Гитлер, между тем, осенью 1922 года поддерживал притязания великого князя Кирилла на русский трон и в благодарность за это получил большие суммы денег от Кирилла (см. илл.14). Гитлер, его товарищи и великий князь Кирилл стали настолько близки друг к другу, что жена Кирилла, великая княгиня Виктория Фёдоровна, останавливалась в доме Шойбнер-Рихтера в ночь путча Гитлера в ноябре 1923 года.

Гитлер также продолжал публично высказываться о России в хвалебном духе. Например, в своей речи 4 августа 1921 года он сказал: «Война оказалась особенно трагичной для двух стран: Германии и России. Вместо того, чтобы войти в естественный союз друг с другом, оба государства заключили показные альянсы себе в ущерб». На следующий год, через день после его 33-летия, он призвал русских «стряхнуть своих мучителей» (т. е. евреев), после чего Германия сможет «стать ближе» к русским.

Чем дольше Гитлер был под влиянием Шойбнер-Рихтера и чем больше он взаимодействовал с русскими монархистами, тем больше он говорил о необходимости противостоять угрозе большевизма. Например, статья на первой странице в Völkischer Beobachter, опубликованная 19 июля 1922 года и подписанная «руководство партии», представляла NSDAP как вовлечённую в антибольшевистскую борьбу. «Германия стремится к большевизму гигантскими шагами», — говорилось в ней. Руководство партии под предводительством Гитлера заявляло — немцы должны понять, что «следует сражаться сейчас, если хочешь жить». Они изображали борьбу с «еврейским большевизмом» как борьбу, в которой решается вопрос жизни и смерти, подобно тому, как Дитрих Экарт призывал Пер Гюнта и немцев вести смертельную схватку с троллями мира.

Сдвиг Гитлера к заговорщическому антисемитизму под влиянием Экарта, Розенберга, Шойбнер-Рихтера и других эмигрантов из царской России получил подпитку в 1922 году после публикации немецкого перевода книги Генри Форда «Международный еврей» (The International Jew). Опубликованная изначально на английском языке в четырёх частях между 1920 и 1922 годами, The International Jew была написана американским промышленником, основавшим автомобильную компанию Ford. Мысли Форда питались как доморощенными западными традициями антисемитизма, так и русскими идеями о мировом еврейском заговоре. Мысли, выраженные Фордом, не отличались существенно от тех, с которыми был до этого знаком Гитлер. Однако книга Форда важна, поскольку она обеспечила Гитлеру подтверждение, пришедшее из самого сердца Америки, идеи, созревавшей в его сознании с первого дня его политизации и радикализации, и усовершенствованной влиянием Розенберга, Шойбнер-Рихтера и Экарта: а именно, что еврейский финансовый капитализм составляет самую суть центральной проблемы, стоящей перед миром. Если подробнее — что еврейские финансисты были за кулисами всемирного заговора с целью порабощения мира, в котором еврейский большевизм был частью. Таким образом, Генри Форд стал символом антисемитизма для Гитлера.

Как сообщала в декабре 1922 года газета New York Times, «Стена за столом Гитлера в его частном офисе украшена большим изображением Генри Форда». Газета также сообщала, что в вестибюле офиса было множество копий немецкого перевода книги The International Jew. На следующий год Гитлер скажет журналисту из Chicago Tribune в ответ на вопрос о его мыслях относительно возможного выдвижения Форда на пост президента США, что он хотел бы отправить некоторое количество своих отрядов SA в Чикаго и в другие главные города США, чтобы помочь Форду в его избирательной кампании. Даже во время Второй мировой войны Гитлер в своих монологах в своей военной ставке всё ещё будет обращаться к работе Генри Форда по антисемитизму.

Примерно в то время, когда Генри Форд стал важен для него, и когда в целом он надеялся получить американскую поддержку, Гитлер начал несколько снижать и скрывать свой антиамериканизм. Например, в одной из своих речей он размышлял: «Если бы Вильсон не был бы мошенником, он не стал бы президентом Америки». Когда в 1923 году NSDAP подготовила сборник речей Гитлера для опубликования в виде книги, то ссылка на Америку была убрана из этой речи. Теперь в ней было следующее: «Если бы Вильсон не был бы мошенником, он не стал бы президентом демократии». Когда спустя десять лет книга была переиздана, цитата полностью исчезла из речи.

К осени 1922 года дела пошли в самом деле очень хорошо для Гитлера и NSDAP. Он был её неоспоримым главой. Под его руководством партия распространялась по всей Южной Германией и начала также вторгаться в центральную Германию и другие регионы страны. Особенно большой триумф он пережил в октябре, когда Юлиус Штрайхер, один из сооснователей Немецкой Социалистической партии, у которого было огромное количество сторонников в Нюрнберге, Франкония, перешёл в NSDAP. Штрайхер привёл за собой столь много новых членов, что членство в партии удвоилось.

Снижая накал своего антиамериканизма, посредством аккуратных тактических компромиссов, и очаровывая — а не уничтожая — тех, кого он оттеснил на второй план или чьи идеи он находил неинтересными или бесплодными, Гитлер начал увеличивать свою привлекательность. Тем временем он продолжал работу по установлению постоянного немецко-русского союза. И казалось, что дела идут по его плану. Через два дня после объединения сил Штрайхера с Гитлером Бенито Муссолини отправился в свой «марш на Рим». Спустя неделю он был премьер-министром Италии. Среди сторонников Гитлера было чувство возбуждённого ожидания — если Муссолини смог привести к власти фашизм в Италии, то Гитлер вскоре будет способен сделать то же самое в Баварии.

Однако NSDAP всё еще не смогла решить свои финансовые проблемы. Мюнхен оставался весьма недоступным местом для получения Гитлером и его партией больших пожертвований. Даже хотя общая политическая ситуация была благоприятна для роста NSDAP, царило чувство разочарования от неудачи убедить достаточно большое число состоятельных людей в Мюнхене оказать партии поддержку и дать ей денег для роста. Гитлер и внутренний круг членов NSDAP поэтому обратились к отчаянным мерам в попытках добыть деньги за границей, надеясь извлечь выгоду из того, что Рудольф Гесс проводил зимний семестр 1922–1923 гг. в Цюрихе и начал регулярно общаться с Ульрихом «Улли» Вилле на вилле Шонберг. Это был большой особняк, в котором Рихард Вагнер жил в 1850-х годах и который был на расстоянии пешей прогулки от центра Цюриха и от Цюрихского озера.

Вилле был влиятельным должностным лицом и фигурой на правом политическом фланге в Швейцарии. Он был братом фотографа Рене Шварценбах-Вилле, сыном Ульриха Вилле старшего, который командовал швейцарской армией в Первой мировой войне, и другом отеческого наставника Гесса Карла Хаусхофера. Улли Вилле неоднократно поддерживал ультраконсервативные и радикальные правые группы в Германии, налаживая связи с Хайнрихом Классом, бывшим лидером Пангерманской Лиги, и с Альфредом фон Тирпицем, чья жена была родственницей жены Вилле, а также с другими членами Немецкой Национальной Народной партии.

Потеряв большую часть своих денег в военных облигациях Германии во время войны, Вилле не был в состоянии помочь ослабить финансовые заботы движения Гитлера. Однако его сестра Рене была замужем за Альфредом Шварценбах, богатым предпринимателем, который сделал состояние в шёлковой промышленности. Таким образом, Гесс устроил приезд в Швейцарию и переговоры с Рене и её мужем в их поместье в окрестностях Цюриха 1-го ноября 1922 года для Дитриха Экарта и Эмиля Ганссера, фармацевта из Берлина, бывшего главным собирателем денег партии за границей, и который, как и столь многие из первых ведущих национал-социалистов, был протестантом.

Не осталось подробных записей об этом визите. Но поскольку Ганссер и Экарт год спустя вернутся в Цюрих для повторного визита и на этот раз приведут с собой самого Гитлера, то будет верным утверждать, что их встреча со Шварценбахами была весьма удачна для национал-социалистов с финансовой точки зрения.

Записи 1922 года трёх визитёров в гостевой книге поместья Шварценбахов являются свидетельством того, почему руководство NSDAP полагало, что ему срочно нужны дополнительные фонды. Гесс и Ганссер просто вписали свои имена, но Экарт вписал свою «Песню бури» («Sturmlied»), призывавшую всех, живых и мёртвых, отомстить врагам Германии с её известной последней строкой: «Германия, проснись!» Примечательно, что он добавил к песне фразу «В решающий год, 1922». Экарт и его товарищи в руководстве NSDAP явно жили в предвкушении неминуемого захвата Баварии в итальянском стиле под предводительством баварского Муссолини, Адольфа Гитлера, который затем распространится на остальную Германию.

Глава 11. Немецкая девушка из Нью-Йорка

Когда прошло Рождество 1922 года, стало ясно, что в отличие от ожиданий Дитриха Экарта, выраженных в гостевой книге Шварценбахов, 1922 год не будет «годом решения». Однако в Новый Год произошло событие, которое, не вызывая политической трансформации, было чрезвычайно важным для Адольфа Гитлера, поскольку оно обеспечит его домом вдали от дома. И оно обнаружит, кто в Мюнхене откроет для него свои двери и кто в лучшем случае просто будет рассматривать его как политический инструмент, посредством которого можно продвигать свои собственные интересы.

Событие случится в тот день в начале 1923 года, когда Гитлер сядет на трамвай, шедший из Швабинга, артистического района Мюнхена, в центр Мюнхена. В трамвае он повстречался с Эрнстом Ханфштэнглем, германо-американским торговцем репродукциями искусства и выпускником Гарварда, который в 1921 году вернулся в Германию, и с его женой Хеленой. Эрнст Ханфштэнгль был взволнован тем, что он, в конце концов, обрёл шанс представить свою жену Гитлеру. Выпускник Гарварда впервые встретил вождя NSDAP после речи, произнесённой Гитлером в ноябре, когда он представился Гитлеру. Ханфштэнгль был чрезвычайно впечатлён мастерским управлением Гитлера своим голосом и его великолепным применением намёков, издевательским юмором и иронией во время его речи. По возвращении домой Ханфштэнгль не говорил ни о чём другом, кроме как о своём знакомстве с Гитлером, возбуждённо рассказывая своей жене об этом «искреннем, притягательном молодом человеке». С тех пор он и Гитлер встречались несколько раз. Хелена пылко пригласила объект восхищения своего мужа прийти в их квартиру по адресу Гентцштрассе 1 на обед или ужин, как ему будет удобнее.

Гитлер был весьма счастлив принять это приглашение. С его первого визита к Ханфштэнглям, где он сразу почувствовал себя как дома, он приходил в их квартиру более или менее ежедневно. Сама частота визитов Гитлера в их трёхкомнатную съёмную квартиру даёт нам увидеть то, чего ему недоставало в его жизни. К началу 1923 года Гитлер возможно и нашёл политическую обитель, но за пределами этого он всё ещё был обособленным человеком, каким он был в 1919 году, который страстно пытался найти суррогатную семью в Мюнхене.

Если бы он прежде нашёл «дом» и если бы городские средние и высшие слои общества открыли свои двери ему, то трансформация Гитлера в часть жизни Ханфштэнглей без сомнения была бы более постепенной. Но он не нашёл ни того рода дома, где он мог бы просто быть самим собой, ни истинного социального взаимодействия со средним и высшим слоями общества Мюнхена. Единственным другим «суррогатным» домом, какой он нашёл, был дом Гермины Хоффманн, пожилой вдовы учителя и одного из первых членов партии, жившей в пригороде Мюнхена, которую он часто навещал и к которой он обращался — пользуясь нежным южно-немецким уменьшительным для слова мать — как к своей «Mutterl (мамочке)».

Несмотря на последующую славу Эрнста Ханфштэнгля, которая будет произрастать из книг и статей, что он напишет о своём общении с Гитлером, его жена была гораздо более важна эмоционально для Гитлера. Во время своих визитов Гитлер чувствовал притяжение к двадцатидевятилетней блондинке, стройной и высокой — выше, чем сам Гитлер — которая видела себя как «немецкая девушка из Нью-Йорка». Для Гитлера она была, как он будет впоследствии вспоминать, «настолько прекрасной, что рядом с ней всё другое просто исчезало», в то время как для Хелен вождь NSDAP был «пылким мужчиной», который, как она будет вспоминать позже в своей жизни, «имел восхитительную привычку открывать свои большие голубые глаза и использовать их».

Родившиеся и выросшие в Нью-Йорке, немецкие родители Хелен всегда говорили с ней на немецком языке. Даже хотя она и настаивала, что её чувства были «чувствами немки, не американки», у неё была смешанная идентичность. Она говорила, что порой думала на немецком, а порой на английском. Для всех в Мюнхене она была просто die Amerikanerin (американка). Так что это с «американкой» — которая, подобно Гитлеру, была немкой из-за границы и которая также сделала Мюнхен своим домом, не принадлежа по-настоящему к нему — он чувствовал себя непринуждённо. Был ли он сексуально увлечён Хелен или нет — её квартира начала быть его домом в Мюнхене.

Когда она готовила ему обеды в импровизированной кухне, которую она с мужем соорудила за кустарной перегородкой в вестибюле их квартиры, или когда Гитлер растворял ломтики шоколада в своём черном кофе, Гитлер и Хелен лучше узнавали друг друга. Временами он разговаривал с ней о своих планах на будущее для партии и Германии. Или он просто тихо сидел в углу, читая или делая заметки. В других случаях он разыгрывал в реалистичной манере случаи из своего прошлого, проявляя свой дар и любовь к драме, или просто играл с двухлетним сыном Хелен, Эгоном, к которому он вскоре стал очень привязан, поглаживая его и выказывая ему свою привязанность. Каждый раз, когда он приходил в её квартиру, Эгон подбегал к двери поприветствовать «дядюшку Дольфа».

Для Хелен Гитлер был не восходящей звездой и оратором политической партии, а «худощавым, застенчивым молодым человеком с отрешённым взглядом в его очень голубых глазах», который одевался бедно в дешёвые белые рубашки, черные галстуки, поношенный тёмно-синий костюм с несочетающейся тёмно-коричневой кожаной жилеткой и дешёвые чёрные туфли, который за пределами её квартиры надевал «бежевый плащ, неподходящий для носки», и «мягкую, старую серую шляпу». Это была характеристика, которая была бы немедленно распознана другими женщинами, знакомыми с рядовым Гитлером. Словами Ильзе Проль, будущей жены Рудольфа Гесса, которая тоже описывала Гитлера как «скромного», и «он был очень, очень вежливым, это в нём было австрийское».