Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В одном из их многих разговоров Гитлер признался Хелен, что ребёнком он хотел стать проповедником: что он оборачивался передником матери как стихарём, взбирался на табуретку в кухне и изображал произнесение долгих проповедей. Возможно, не понимая этого, он открывал Хелен Ханфштэнгль не только то, что он прослеживал истоки своего стремления говорить с массами людей в своё раннее детство, но то, что он, в конечном счёте, предпочитал говорить людям, нежели чем разговаривать с людьми. Очевидно, что с раннего возраста он рассматривал коммуникацию с другими людьми как односторонний процесс. Как наблюдала Хелен, даже когда присутствовали только она и её муж, и говорил Гитлер, то он расхаживал туда и обратно. Ей представлялось, что у Гитлера «тело должно двигаться в соответствии с его мыслями — чем более напряженной становилась его речь, тем быстрее он двигался».

Гитлер рассказывал Хелен о своих отношениях с его родителями, но никогда не упоминал своих сестер и брата, даже об их существовании. И он только изредка рассказывал о времени до своего переезда в Вену. Он не сердился, когда она спрашивала его о его прошлом — в отличие от того, как он реагировал на подобные вопросы людей в партии. Однако даже хотя он был счастлив разговаривать о своём отрочестве в Австрии и о своей жизни с момента переезда в Мюнхен, он по-настоящему не разговаривал с ней о своих переживаниях в Вене. Упоминания о его пребывании в австрийской столице случались только в его частых тирадах против евреев города. В 1971 году она заметила: «Он был действительно очень уклончив в разговорах о том, что он действительно делал [в Вене]». Хелен полагала, что что-то личное должно было произойти с Гитлером в Вене, за что он проклинал евреев и о чём он не мог или не хотел разговаривать: «Он взрастил это — эту ненависть. Я часто слышала его тирады относительно евреев — абсолютно личное, не просто политическое».

Хелен Ханфштэнгль вполне могла быть права. Он не только не хотел разговаривать с кем-либо о своих годах в Вене, но он также продолжал скрывать реальную дату своего переезда в Мюнхен. Все свидетельства подтверждают, что Гитлер не прибыл в Мюнхен до 1913 года. Однако в статье для Völkischer Beobachter от 12 апреля 1922 года он заявлял, что переехал из Вены в Берлин в 1912 году. То же самое заявление он сделал во время судебного процесса над ним, последовавшего за провалившимся переворотом в 1923 году.

Гитлер не просто сделал одну и ту же ошибку дважды, поскольку в кратком наброске биографии, который он включил в написанное им письмо Эмилю Ганссеру, главному сборщику денег для партии за границей, он сделал идентичное заявление. И он сделает это снова в 1925 году в заявлении австрийским властям, прося освободить его от австрийского гражданства. Никогда не было окончательно понято, почему Гитлер добровольно сместил на год раньше дату своего прибытия в Мюнхен.

Хотя Хелен была эмоционально ближе к Гитлеру, чем её муж, Эрнст также становился всё более важен для Гитлера в течение 1923 года. Он познакомил его с американскими песнями колледжей и футбольных команд Гарварда, которые Гитлеру понравились. По словам Эрнста, восклицание «Sieg Heil», использовавшееся впоследствии на всех съездах и политических митингах нацистов, было прямым копированием техники, использовавшейся группами поддержки в американском футболе. Более того, Эрнст Ханфштэнгль предлагал для политического движения Гитлера свой опыт в бизнесе, равно как и впечатления об Америке. Например, Эрнст проявил особенный интерес к Völkischer Beobachter и убедил Гитлера увеличить газету до размера американской страницы.

Ни происхождение его семьи из Мюнхена, где он вырос как ребёнок и юноша, ни время, проведённое на другой стороне Атлантики, не сделали его естественным, почти неизбежным новообращённым для движения Гитлера. Его родители, дружившие с Марк Твеном, имели космополитичное мировоззрение. Причина, по которой он в первую очередь был привязан к Гитлеру, имела мало общего с чувством вины за то, что он оставался в Соединённых Штатах во время Первой мировой войны или со стремлением компенсировать потерю своего брата во войне. В действительности Эрнст Ханфштэнгль в Америке чувствовал себя дома. Он был женат на «немецкой девушке из Нью-Йорка», провёл предыдущее десятилетие в тесном общении с американским высшим обществом и был наполовину американцем по рождению: его мать была американка. Более того, другой его брат, Эдгар, столь же потерявший брата в войну, как и Эрнст, был после войны одним из основателей мюнхенского отделения либеральной Немецкой Демократической партии.

В Гарварде «Ханфи», как его знали в то время, был центром университетской общественной жизни, очаровывая и развлекая своих соучеников и их семьи своими остроумными и забавными историями и музыкальными представлениями. В результате этого он получал приглашения в их дома, в том числе и в Белый Дом, благодаря дружбе со своим классным товарищем Теодором Рузвельтом младшим. Покинув Гарвард, он принял на себя американское отделение семейного бизнеса по торговле репродукциями произведений искусства на Пятой Авеню.

В 1917 и 1918 годах было время, когда Ханфштэнгль в самом деле не смог бы покинуть Соединённые Штаты и отправиться в Германию, даже если бы он это пожелал сделать. В то время после вступления Америки в войну вследствие связей его семьи с Германией художественный бизнес на Пятой Авеню был конфискован и в конце концов продан. И всё же, даже после войны, Ханфштэнгль не вернулся в Германию сразу, как только он законно мог это сделать.

Во время своего пребывания в Америке после войны Ханфштэнгль не проявлял чувства вины за то, что он оставался на западной стороне Атлантического океана во время войны, и нет признаков того, что он полагал, что предал своего брата, павшего в Первой мировой войне. Вместо того, чтобы поспешить обратно в Германию после войны, Эрнст Ханфштэнгль основал свой новый процветающий собственный бизнес на Пятьдесят Седьмой улице, прямо напротив Карнеги Холл. В послевоенном Манхэттене он наслаждался обслуживанием знаменитых, богатых и влиятельных людей Америки, включая Чарли Чаплина, Дж. П. Моргана младшего и дочь президента Вудро Вильсона, а также обедая в клубе «Гарвард» с Франклином Д. Рузвельтом, кандидатом в вице-президенты в 1920 году, и с другими. Только спустя три года после войны Ханфштэнгль наконец решил вернуться в Германию.

Если вкратце, то в недавней истории Ханфштэнгля и его семьи было мало того, что поставило бы его на дорожку, ведущую в объятия Гитлера. Более того, чем отстраняться от политики США, их идеалов и институций, он был социально так близок, как это возможно, к американскому политическому истэблишменту Республиканской партии и Демократической партии — хотя он предпочитал первую второй.

Вернувшись в Мюнхен, вместо того, чтобы посвятить себя отмщению за смерть во время войны своего брата, он изучал историю и работал над сценарием фильма с восточноевропейским еврейским писателем Рудольфом Коммером, которого он знал со времени своего пребывания в Нью-Йорк Сити и который, подобно ему, вернулся в Европу и теперь жил в южной Баварии. Очевидно, что Ханфштэнгль не начал бы общаться с Гитлером, если бы он нашёл суть его идей глубоко отталкивающими. Но учитывая его послужной список и его характер и личность, похоже, что он был привлечён движением Гитлера прежде всего потому, что оно предлагало ему эмоциональное возбуждение и дух приключений в городе и в политическом окружении, которое он должен был ощущать как провинциальную деревню после лет, проведённых в Гарварде и в Нью-Йорк Сити.

Историческая роль Ханфштэнгля также не состоит в открывании дверей для Гитлера в высшее общество Мюнхена, поскольку его способность открывать двери для Гитлера в истэблишмент города была ограничена. Он сам был лишь маргинальной его частью, что очевидно из факта, что после более чем десятилетия, проведённого в Америке, он говорил на немецком с германо-американским акцентом. И он вряд ли мог обратиться к своему брату в либеральной Немецкой Демократической партии и попросить его устроить для Гитлера представление мюнхенскому высшему обществу.

Скорее Эрнст Ханфштэнгль помог Гитлеру войти в маленькую американскую и германо-американскую общину в Мюнхене, устраивая встречи с таким людьми, как Вильям Байярд Хэйл и германо-американский художник Вильгельм Функ. Как и Ханфштэнгль, Хэйл был человеком Гарварда, и он был европейским корреспондентом для прессы Хёрста. После своей работы в военное время в качестве немецкого пропагандиста Хэйл был подвергнут остракизму в Соединённых Штатах и, таким образом, жил, выйдя в отставку, в отеле Bayerischer Hof в Мюнхене. И по свидетельству Ханфштэнгля это в салоне Функа Гитлер встретил принца Гвидотто Хенкель фон Доннерсмарк, высшего аристократа из Верхней Силезии, у которого мать была русская. Один из самых богатых людей Германии, чьё родовое гнездо находилось в части Силезии, перешедшей к Польше, он теперь жил в Роттах-Эгерн на Тегернзее в предгорьях Альп.

Единственной мюнхенской видной семьёй, кому Ханфштэнгль, похоже, представил Гитлера, была семья Фридриха Аугуста фон Каульбах, бывшего директора Академии Искусств Мюнхена и широко известного художника, который умер в 1920 году. Даже вдова Каульбаха, Фрида, едва ли была урождённой баваркой. Датчанка из Копенгагена, она путешествовала по миру в качестве виртуоза игры на скрипке, и когда влюбилась в Каульбаха, который был на двадцать один год её старше, она сделала Мюнхен своим домом. В 1925 году одна из их дочерей, Матильда фон Каульбах, выйдет замуж за Макса Бекманна, который в глазах национал-социалистов станет символом изготовителя «дегенеративного» искусства.

Несмотря на всевозможные старания своего друга, Гитлер оставался большей частью отрезанным от социальной жизни местного верхнего и верхнего среднего классов Мюнхена, и, таким образом, в 1923 году ему не удалось приобрести новых и состоятельных покровителей в высшем обществе Мюнхена.

Семейство Ханфштэнглей, между тем, стало центром общения для множества товарищей Гитлера, которые, подобно ему и Ханфштэнглям, не были рождены в Германии или жили за границей многие годы. Хелен вскоре стала особенно близка к новой невесте Германа Геринга, которая впервые встретила Гитлера в октябре 1922 года и стала женой главы SA в декабре. Рождённая в Швеции Карин Геринг, чья мать была ирландкой и у которой также были немецкие предки со стороны отца, проводила много времени в компании «немецкой девушки из Нью-Йорка» или в квартире Ханфштэнглей, или в присутствии их соответственных мужей в курительной и барной комнате под гостиной (в которую можно было попасть через откидной люк в полу) в доме Геринга в одном из предместий Мюнхена.

Поразительно то, что в первые годы NSDAP австрийский немец Гитлер общался со столь многими этническими немцами, которые выросли за границей, смешиваясь с германо-американцами, швейцаро-немцами, немецкими русскими и даже с немцами-египтянами. Им восхищались многие люди из скромных кругов в Мюнхене, которые чувствовали себя жертвами социальных или экономических перемен, жившие в городе протестанты, католики, хотевшие порвать с интернационализмом своей церкви, и юные идеалистические студенты. Баварский истэблишмент между тем не видел в нём ничего, кроме талантливого инструмента, который они надеялись использовать для конституционных соглашений в пользу Баварии. Они не предвидели, что наоборот, Гитлер может ими воспользоваться.

Гитлер предпочитал компанию своей новой приёмной семьи, а не компанию своей семьи истинной. Так, в конце апреля 1923 года он вовсе не был рад неминуемому визиту своей сестры Паулы в Мюнхен. Даже хотя она покинула Австрию в первый раз в своей жизни, чтобы увидеться с ним, он делал всё, что мог, для минимизации времени, проводимого с ней. Удобным образом в его комнате на Тирштрассе не было места, чтобы ей разместиться. Так что он спросил Марию Хиртрайтер, которую он знал с тех пор, как пятидесятилетняя владелица канцелярского магазина вступила в партию вскоре после него самого, не могла бы Паула остановиться у неё на время пребывания в Мюнхене.

Хотя Гитлер не был особо озабочен визитом своей сестры, он сообразил, что визит Паулы обеспечит ему отличное прикрытие для посещения Дитриха Экарта, который скрывался в Баварских Альпах. Бегство его отеческого наставника в горы было обусловлено публикацией очернительской поэмы о Фридрихе Эберте, президенте Германии. За это Экарт заслужил ордер на арест от Верховного Суда Германии (Staatsgerichtshof für das Deutsche Reich), располагавшегося в Лейпциге. Со времени своего бегства из Мюнхена Экарт скрывался высоко в горах рядом с Берхтесгаденом, на германо-австрийской границе, в нескольких милях к югу от Зальцбурга, под фальшивым именем: Д-р Хофманн.

Так что Гитлер предложил своей сестре, которая не знала о его скрытом мотиве, что они предпримут поездку в горы. Когда они 23 апреля 1923 года направились на юг в сторону Альп в красном автомобиле с откидным верхом, который тогда был у Гитлера, то с ними были Хиртрайтер, чьей обязанностью было сопровождать Паулу, и Кристиан Вебер как помощник Гитлера и водитель. Оказавшись в Берхтесгадене, двое мужчин оставили женщин исследовать и наслаждаться курортом, сказав, что им надо отправиться на встречу в горах и что они вскоре вернутся.

Гитлер и Вебер направились в горы. Как первый вспоминал в 1942 году, он жаловался Веберу о восхождении: «Вы полагаете, что я буду взбираться в Гималаи, что я неожиданно превратился в горную козу?» Но вскоре они пришли в маленькую деревню Оберзальцберг, деревню фермеров, гостиниц и летних домов преуспевающих людей. Они прошагали по направлению к пансиону Мориц, где Экарт остановился под своим фальшивым именем. Гитлер постучал в дверь комнаты Экарта, зовя «Дидль!» Экарт открыл дверь в своей ночной рубашке, взволнованный при виде своего друга и протеже.

Визит Гитлера к Экарту в горы высоко над Берхтесгаденом, который длился несколько дней, стал его первым знакомством с Оберзальцбергом. Оберзальцберг станет его альпийским убежищем, любимым местом, в которое он станет удаляться, находясь во власти, перед принятием больших решений. Впоследствии он скажет: «В самом деле, это благодаря Дитриху Экарту я оказался здесь». Поездка Гитлера повидать Экарта — равно как его визиты к Ханфштэнглям — также даёт свидетельство того, кто на самом деле имел значение в его жизни: не его настоящая семья, но человек, которого он рассматривал как фигуру отца, и «Немецкая девушка из Нью-Йорка» — тогда как когда у него была возможность провести время со своей сестрой, он покидал её. И вдобавок он использовал Паулу, чтобы иметь возможность увидеть человека, с которым он на самом деле хотел провести время, Дитриха Экарта.

К этому времени Гитлер чувствовал себя как никогда близким к Экарту. И всё же их отношения претерпевали болшую трансформацию. Гитлер недавно заменил Экарта Альфредом Розенбергом на посту главного редактора Völkischer Beobachter, в результате чего Розенберг стал главным идеологом NSDAP. Понижение в должности Экарта было прежде всего следствием осознания того, что Экарт просто не подходил для задачи ведения каждодневных дел. В 1941 году Гитлер скажет: «Никогда я не дал бы ему возглавлять большую газету. […] В один день она была бы опубликована, в другой не была бы». Однако Гитлер всё ещё будет говорить о нём с восхищением и добавит относительно руководства большой газетой: «Я тоже не был бы способен делать это; мне повезло, что у меня есть несколько человек, кто знает, как это делается. Дитрих Экарт также не мог бы возглавлять Reichskulturkammer (Палату Искусств Рейха), но его таланты бесконечны! Это было бы, как если бы я попытался заняться фермерством! Я не смог бы делать это».

Тем не менее, между Гитлером и Экартом во время одного из последующих визитов Гитлера в горы тем летом возникло напряжение, поскольку каждый думал, что другой поставил себя в глупое положение из-за женщины. По словам Экарта, Гитлер ставил себя в неудобное положение тем, что не мог скрыть того, сколь сильно ему нравилась блондинка шести футов роста, жена хозяина гостиницы. В её присутствии его щёки краснели, дыхание прерывалось, а глаза сверкали, в то время как он нервно расхаживал или крутился вокруг неё, подобно достигшему половой зрелости мальчику. Явно раздражённый неодобрением Экарта, Гитлер за его спиной в свою очередь насмехался над ним, говоря, что Экарт «стал старым пессимистом» и «дряхлым слабаком, влюбившимся в эту девушку Аннерль, которая на тридцать лет его моложе». Гитлер также был очень раздражён тем, что Экарт не одобрял того, что он представлял себя политически как «мессия» и сравнивал себя с Иисусом Христом, и был в бешенстве от сомнений Экарта в том, что успешный баварский путч может превратиться в успешную национальную революцию. Экарт заявлял: «Предположим, мы даже добьёмся успеха в захвате Мюнхена при помощи путча; Мюнхен — это не Берлин. Это не приведёт ни к чему, кроме окончательного провала». Ответ Гитлера был таков: «Вы говорите о недостатке поддержки — это не причина медлить, когда придёт время. Начнём выступление, затем сторонники найдутся сами».

Вследствие ненадёжности Экарта в оперативных делах и, несомненно, по причине временного раздражения от него, Гитлер начал пытаться руководить партией без его прямой помощи. Например, он обратился к берлинскому торговцу кофе Рихарду Франку в надежде, что Франк сможет помочь ему улучшить печальные результаты его кампании по сбору денег в Мюнхене. Берлинский предприниматель свёл его с Альфредом Куло, главой Баварской Федерации Промышленников. Однако Гитлер не смог найти общий язык с промышленником Куло на устроенной им встрече, вследствие антимасонских и антисемитских позиций NSDAP. Услышав их условия предоставления малопроцентного займа, Гитлер ответил: «Оставьте себе свои деньги!» — и покинул комнату. Как он вспоминал в 1942 году: «Я понятия не имел, что все они были масонами! Как часто после этого я должен был выслушивать, как люди говорят мне: „Ну, если бы только Вы прекратили всю антиеврейскую агитацию“».

Потерпев неудачу раздобыть необходимые средства в Мюнхене, Гитлер ещё раз попытался использовать Экарта в качестве политического оператора, пока они оба и их соратники продолжали жить в ожидании политического кризиса, которым они могли бы воспользоваться для осуществления захвата Баварии и Германии в стиле Муссолини. Так что Гитлер и Эмиль Ганссер взяли Экарта с собой в поездку в Цюрих в августе 1923 года в надежде, что семья Вилле сможет снова помочь партии, и веря, что присутствие Экарта произведёт нужное действие в этом предприятии.

Даже несмотря на то, что Улли Вилле собрал несколько десятков швейцарских бизнесменов, членов немецкой колонии, а также швейцарских офицеров с правыми взглядами, чтобы 30 августа встретить вождя NSDAP на вилле Шонберг, и обращение Гитлера к его швейцарской аудитории, и его встреча на следующий день с родителями Вилле оказались провальными. Гитлер, Экарт и Ганссер вынуждены были вернуться в Баварию с пустыми руками.

По всей вероятности, миссия Гитлера в Швейцарию провалилась из-за недостаточности общего в политической основе между ним и партнёрами принимавших его швейцарских хозяев. Тем не менее, Гитлер и Ганссер обвиняли поведение Экарта вечером и недостаток социальной обходительности. Как это выразил Ганссер: «Люди там почти что были склонены к новой идее, если бы Дитрих Экарт не напился в первые же часы и не стучал кулаком по столу, и не действовал как слон в посудной лавке. Эти баварские методы здесь неуместны».

Неудача в Швейцарии усилила веру Гитлера в то, что как политический оператор Экарт стал обузой. И всё же он не обращался с ним таким же образом, как с теми, кто стоял на его пути. Харрер был отброшен, Дрекслер был оттеснён в сторону, в то же время с ним продолжали обходиться с внешней вежливостью. Экарта, между тем, просто удалили от оперативных дел по необходимости, вследствие его пристрастия к спиртному, а также его неорганизованности. Тем не менее, эмоционально и интеллектуально Гитлер оставался близок к Экарту, несмотря на их ссору летом, и продолжал в то лето навещать его в горах. Более того, то, как станет говорить Гитлер об Экарте во время Второй мировой войны, показывает, что их отношения не были только лишь политической природы. Это также была эмоциональная связь, чего никогда не было между Гитлером и его сестрой. Например, в ночь с 16 на 17 января 1942 года Гитлер будет вспоминать: «У Дитриха Экарта было так приятно, когда я навещал его на Франц-Йозеф-Штрассе».

Политический кризис в Германии принял резкий поворот к худшему с тех пор, как Экарт написал в гостевой книге Щварценбахов в декабре 1922 года, что пришёл «решающий год». В январе французские и бельгийские войска оккупировали Рурскую область, промышленное сердце Германии, из опасений, что Германия прекратит выплачивать репарации. Этот ход, безусловно, привёл к обратному результату, поскольку иностранная оккупация области укрепила решимость немцев противостоять французам и бельгийцам. То, что последовало, были условия, подобные гражданской войне, длившиеся несколько месяцев. Немецкое правительство тем временем печатало всё больше и больше денег для оплаты репараций и пытаясь наладить экономику страны, тем самым неумышленно производя гиперинфляцию. К лету экономика Германии и её денежная система были в свободном падении.