Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До того времени жизнь Гитлера большей частью оставалась загадкой. Если только его не принуждали, он никогда не говорил публично о себе. За исключением краткого упоминания своего вступления в партию в речи, произнесённой им 29 января 1923 года, он не сообщал ничего о своей жизни в своих речах. Только в малом количестве частных писем — в полиции и в заявлениях в суде, и в двух статьях для Völkischer Beobachter в ответ на то, что он воспринял как клеветническое утверждение о нём, где-то сделанное — он предоставлял детали о своей жизни.

Пока же большинство людей даже не знало, как выглядит Гитлер, и никогда не было опубликовано ни одной его фотографии — более того, он ввёл Bilderverbot, запрет на фотографирование него и распространение фотографий. Даже большинство из посещавших его речи видело его только на расстоянии. В мае 1923 года немецкий сатирический журнал Simplicissimus даже высмеивал это, публикуя серию глупых рисунков и карикатур, изображающих внешность Гитлера (см. фото 19). Если мы можем поверить Конраду Хайдену — который впервые встретился с Гитлером, когда Хайден был главой группы демократических про-республиканских студентов университета, противостоявших NSDAP, а затем как журналист — Гитлер боялся быть узнанным и убитым, потому отказывался фотографироваться. Как результат, даже весной и летом 1923 года Гитлер всё ещё мог смешиваться с людьми в Мюнхене и в южной Баварии без того, чтобы его опознали. Во время Второй мировой войны он станет вспоминать, как его развлекало во время посещений Дитриха Экарта в горах «прислушиваться к дебатам о Гитлере, что вели люди во время еды […] Не существовало никаких изображений меня. Если только вы не знали меня лично, вы не знали бы, как я выгляжу. Те дни, когда никто не узнавал меня, были для меня самым прекрасным временем. Как мне нравилось путешествовать везде по Рейху в то время! Все полагали, что я кто-то другой, но только не Гитлер».

Стратегия Гитлера создать свой публичный образ, не используя каких-либо фотографий, срабатывала хорошо до тех пор, пока он действовал исключительно в Мюнхене и его окрестностях. Хотя он планировал свои мероприятия до 1923 года и добивался своего стиля политики с помощью визуальных образов, он должен был полагаться на своих сторонников, что они расскажут своим друзьям и знакомым о зрелище его речей, и надеяться, что в следующий раз они тоже захотят испытать это. В самом деле, люди посещали его речи потому, что им был любопытен его голос более, чем его лицо. Такой подход позволил Гитлеру превратиться из господина Никто в местную знаменитость. Но этого было недостаточно для превращение его в баварского Муссолини. В течение лета 1923 года он неожиданно изменил свою точку зрения. Казалось, что он осознал, что если никто не знает, как он выглядит, то он не может быть символом, или, по крайней мере, лицом национальной революции, которую он полагал неминуемой. Потому он перешёл от одной крайности к другой, поручив Хайнриху Хоффманну сделать его фотографии и затем отпечатать тысячи почтовых открыток со своим изображением, в результате чего фотографии Гитлера появились по всему Мюнхену к осени 1923 года (см. фото 22 и 23).

Гитлер и его партия теперь старались изобразить Гитлера как молодое и энергичное лицо — будущее — стоящее рядом с генералом Людендорфом, который, как надеялись многие люди на радикальном правом фланге, возглавит национальную революцию. В течение следующих двадцати лет, до тех пор, когда Гитлер неожиданно восстановит в 1943 году Bilderverbot, Хоффманн и его товарищи пропагандисты станут тщательно режиссировать фотографирование и киносъемки Гитлера, что превратит его в икону. Результирующая иконография была столь мощной, что она доминирует над нашим образом Гитлера до настоящего времени.

Радикальная переработка Гитлером своего публичного образа в предвидении неминуемой национальной революции пошла гораздо дальше, чем отмена его предыдущего Bilderverbot. В попытке усилить свою позицию среди консерваторов в остальной части страны он решил опубликовать подборку своих речей в форме книги — сборника речей, вычищенных от отрицательных упоминаний Соединённых Штатов, что было нацелено на презентацию себя аудитории консервативных читателей. Гитлер также решил написать автобиографический очерк своей жизни, который предварит его речи в книге, чтобы убедить в том, что он был ожидаемым спасителем Германии. Написав девятистраничный набросок, он дал его для копирования и редактирования своему близкому товарищу Йозефу Штольцинг-Черни — журналисту австрийского происхождения и национал-социалисту, который также будет помогать Гитлеру в доведении до кондиции Mein Kampf.

Очерк — который образует первую опубликованную биографию Гитлера — рассказывает о жизни Адольфа Гитлера с его лет в Вене до 1923 года. Он повествует о том, как его жизненный опыт в качестве чернорабочего в Вене обеспечил его откровениями о природе политики и о том, как может быть спасена Германия. Он утверждал, что Гитлер полностью развил все свои основные идеи к тому времени, когда ему исполнилось двадцать лет. Поскольку книга была нацелена на консервативных читателей, она старалась продемонстрировать, как жизненный опыт Гитлера научил его тому, что рабочие и буржуазия нуждаются быть собранными вместе под одной крышей. Для него они все были рабочие: одни использовали свои руки, другие свою голову. Очерк также доказывает, что все немцы, как внутри, так и вне нынешних границ страны, должны быть собраны под одной крышей. Он прославляет идеализм и жертвенность немцев как антитезис деятельности «международного еврейского корыстолюбия». И в нём даётся обещание немцам, как фигурально, так и буквально, вернуть цвета довоенного Германского Рейха — черный, белый и красный: «Мы вернём немецкому народу старые цвета в новой форме».

Биографический очерк также рассказывает историю о том, как Гитлер был необычайно храбрым солдатом на Западном фронте и всё же в своих чувствах был олицетворением неизвестного солдата Германии. В согласии с тем, что Гитлер напишет в Mein Kampf, он представляет его время в Пазевалке в конце войны как момент, трансформировавший его в вождя, и рассказывает историю предполагаемой попытки его ареста красногвардейцами, а также его службу в качестве «офицера по образованию» в 1919 году. Далее, он ложно представляет Гитлера как одного из семи основателей NSDAP. Он завершается отчётом о росте движения между 1919 и 1923 годами, доказывая, что высвобождение для Германии было близко, поскольку Гитлер будет спасителем нации.

Поскольку написание восхваляющего его биографического очерка им самим едва ли прошло бы хорошо у традиционных консерваторов, Гитлер решил, что более подходящим будет найти консервативного писателя, у которого не было предшествующего вовлечения в национал-социализм, кто согласится одолжить своё имя для очерка и заявит, что это он составитель и комментатор речей. Другими словами, Гитлер написал автобиографию, но хотел опубликовать её как биографию под чьим-то другим именем так, чтобы прорекламировать информационный материал о себе в предвосхищении национальной революции. Если найти консервативного писателя, желающего представить себя автором первой из всех опубликованных биографий Гитлера, то это отплатилось бы вдвое: бесстыдный акт самопродвижения Гитлера был бы скрыт, и в то же время было бы создано впечатление, что он уже получает широкую поддержку среди традиционных консерваторов.

Так как с помощью Эрвина фон Шойбнер-Рихтера Гитлер и Эрих Людендорф всё чаще обменивались мнениями о необходимости инициировать национальную революцию, то Гитлер обратился к отставному генералу для помощи в отыскании автора для своей книги. Людендорф был рад оказать услугу и свёл Гитлера с молодым человеком, которого хорошо знал: Виктором фон Кёрбером.

Голубоглазый и светловолосый молодой аристократ отлично отвечал всем требованиям. Кёрбер был героем войны и писателем, чувствовавшим себя привлечённым обещанием нового консерватизма, который перебросит мостик между консерватизмом старого стиля и национал-социализмом. Моложе Гитлера на два года, он происходил из аристократической протестантской семьи в Западной Пруссии, одном из форпостов немецкого консерватизма. Он вырос на острове Рюген в Балтийском море, где его отец служил губернатором округа, и впоследствии избрал карьеру профессионального солдата и офицера в элитных войсках. В 1912 году Кёрбер тренировался в качестве одного из первых лётчиков-истребителей в вооружённых силах Пруссии. Однако, поскольку его истинной страстью была литература, то перед Первой мировой войной он покинул армию и в столице Саксонии Дрездене начал новую карьеру поэта, драматурга и художественного критика. Он также много путешествовал по Европе. Во время войны он вновь поступил на военную службу, служил сначала на Западном фронте, а затем был переведён в главный штаб военно-воздушных сил в Берлин, где возглавлял департамент прессы. В 1917 году он был демобилизован по причине здоровья и вернулся в Дрезден, прежде чем переехать в Мюнхен весной 1918 года.

Весной 1919 года он покинул город после установления в нём Советской республики и вступил во Вторую Морскую бригаду (Вильгельмсхафен), дивизион Леттов-Форбек, где он отвечал за пропаганду. В начале мая он был среди войск, которые положили конец Советской республике. Именно в это время Кёрбер начал рассматривать большевизм как глобальную опасность, что продолжит быть его основной заботой на многие предстоящие годы.

Даже хотя он покинул вооружённые силы в июле 1919 года, следующей весной он участвовал в злополучном капповском путче. Тем временем антисемитизм Кёрбера усиливался, как свидетельствует письмо, написанное им брату весной 1922 года: «В настоящее время расовые исследования продвинулись достаточно далеко, чтобы определить и доказать то, как международное еврейство через своих людей целенаправленно стимулировало разложение немцев». Кёрбер жаждал претворить свой антисемитизм в жизнь: «Неделями я пытался найти работу, — говорил он своему брату. — Везде предпочитали увольнять, нежели нанимать. Кроме того, само по себе очень трудно найти что-либо подходящее. Работа пропагандиста для национальной партии, антисемитизм, который здесь сильно расцветает, были бы подходящими. Но эти должности редкие и притом плохо оплачиваются».

Однако позже в тот год его судьба начала улучшаться. Он на несколько месяцев ездил в Финляндию с антибольшевистской миссией для изучения того, как финны победили русских зимой 1918–1919 гг. и приобрели национальную независимость. После его возвращения из Скандинавии в столицу Баварии в середине октября 1922 года он начал работать корреспондентом для трёх финских газет. Тем не менее, как он жаловался своему брату, дела всё ещё обстояли скверно, и не только потому, что финские газеты, для которых он писал, ненадёжно платили ему: «Мы здесь просто разрушаемся физически. Какой смысл всей тяжкой работы, всего статуса, чести и славы. Еврейство хочет разрушить всю интеллигенцию и средний класс, как в России. [Народ] мчится к своему собственному уничтожению! Мы всеми силами работаем, чтобы сорвать маску с еврейства».

Хотя ему не заплатили за некоторые из его статей, его новая работа оправдалась для него политически. В результате своей работы иностранным корреспондентом он завязал контакт с Людендорфом, которого он прежде встречал во время войны и которым восхищался с оптимизмом молодости. Как и Ульрих фон Хассель — консерватор, написавший манифест о будущем консерватизма после Первой мировой войны — Кёрбер верил, что к старому консерватизму возврата нет. Он полагал, что следует обратиться к социальному вопросу. И он был того мнения, что рабочий и средний классы могут посеять семя, из которого вырастет новая и омолодившаяся Германия. Таким образом, Кёрбер видел в развивающемся сотрудничестве Людендорфа с Гитлером реализацию мечты о консерватизме нового вида, который оживит Германию. Трудно было представить лучшего консервативного писателя, чем Кёрбер, в качестве фасада книги Гитлера.

После того, как Людендорф познакомил Гитлера с Кёрбером в своём доме и сделка между ними относительно книги Гитлера была заключена, молодой аристократ и вождь NSDAP встречались лицом к лицу ещё только два раза. Книга появилась той осенью под названием Adolf Hitler, sein Leben, seine Reden («Адольф Гитлер. Его жизнь и его речи»). Поскольку книга была в продаже только несколько недель до того, как она была запрещена и конфискована, её воздействие было гораздо более ограниченным, чем Гитлер надеялся и ожидал, несмотря на то, что она и была отпечатана тиражом в семьдесят тысяч экземпляров. И всё же книга имеет меньшее значение в плане действительного воздействия на консерваторов в Германии, чем свет, который она проливает на то, каким Гитлер видел себя осенью 1923 года, и на то, как он старался улучшить свой образ в то время, чтобы стать национальным лидером правого крыла в политике, а не политическим активистом без гражданства, вынужденным жить под угрозой депортации, как это было ранее в том году.

Книга опровергает то представление, которое Гитлер время от времени признавал своими словами, что до написания Mein Kampf он видел себя только как «барабанщика», который призывал других и не имел амбиций вести Германию в будущее. В своём автобиографическом очерке он вложил в уста Кёрбера своё собственное определение, что он был «вождём наиболее радикального подлинного национального движения». Далее, автобиографический очерк описывал его как «архитектора» (Baumeister), который «строит могучий собор Германии». И он призывал людей вручить власть ему, как человеку, «кто и готов, и подготовлен вести борьбу Германии за освобождение».

Как свидетельствует более ранний призыв Гитлера к гению стать новым вождём Германии, было бы странно доказывать, что он просто хотел играть роль «барабанщика» для какого-то другого, нового гения. Так как в соответствии с идеями времени гении были не общепризнанными фигурами, но людьми с прошлым и историями жизни, очень похожими на его, то почему бы ему хотеть быть «барабанщиком» для личности, как он сам, а не быть этой личностью самому? Более того, сам факт того, что в 1921 году Гитлер принял положение вождя NSDAP на том условии, что ему будут даны диктаторские полномочия, указывает на человека, который не желал быть просто пропагандистом для кого-то другого.

Книга Гитлера 1923 года демонстрирует, что не только другие люди видели в нём «мессию», но и — как уже показала размолвка с Дитрихом Экартом летом — он сам так считал. В его автобиографическом очерке постоянно используется библейский язык, доказывая, что изданная под именем Кёрбера книга должна «стать новой библией сегодняшнего времени, так же, как „Книга немецкого народа“!» В ней также используются такие термины, как «святой» и «спасение». Более важно то, что она прямо сравнивает Гитлера с Иисусом, уподобляя заявленный момент его политизации в Пазевалке воскрешению Иисуса:

Временами Гитлер прежде сравнивал и себя, и свою партию с Иисусом или описывал Иисуса как свой образец для подражания. В других ситуациях Гитлер также не давал повода сомневаться в том, что он уже видел себя спасителем Германии. Не только в преддверии Второй мировой войны и во время конфликта, когда он переживёт несколько попыток ликвидировать его, Гитлер поверит сам, что он охраняется «провидением». Но он рассматривал себя избранным «провидением» уже в 1923 году, как стало очевидно во время одного из уикендов в сентябре и октябре, которые он и Альфред Розенберг провели с Хелен Ханфштэнгль в летнем доме Ханфштэнглей в Уффинге на Штаффельзее, в маленькой живописной деревне у подножия Альп. Во время этих уикендов с хозяйкой дома Розенберг и Гитлер проводили время любимым образом последнего: в его красном Мерседесе они исследовали замки и деревни, лежавшие у подножия Альп, даже хотя Гитлер никогда не выучился водить машину сам. Если мы можем поверить свидетельству Хелен, он сказал ей в одном случае, когда его автомобиль оказался в канаве, но они не были ранены: «Это будет не единственный случай, который оставит меня невредимым. Я пройду через них все и добьюсь успеха в моих планах».

Причина, по которой Гитлер, несмотря на то, что он видел себя как мессия и спаситель Германии, тем не менее, время от времени претендовал на роль просто «барабанщика» для кого-то другого, совершенно проста. Он вынужден был пытаться совершить невозможное: с одной стороны, он желал разрекламировать свой собственный национальный образ посредством публикации книги и изданием изображающих его фотографий и тем самым поставить себя в положение, из которого он мог возглавить национальную революцию. С другой стороны, он был зависим от поддержки как от консерваторов баварского политического истэблишмента и Людендорфа, так и от консерваторов севера, и он хотел прийти к власти на их спинах. Вкратце, он старался напрямую продать себя консервативным кругам Германии и пытался создать впечатление, что его поддержка среди них уже была больше, чем она была в действительности, в то же время стараясь избежать антагонизма с их вождями.

Поскольку у Людендорфа, равно как и у других консервативных лидеров в Баварии и на севере, были свои собственные политические амбиции, и они видели в Гитлере инструмент, который они могли использовать для своих собственных целей, Гитлер в течение лета и осени 1923 года должен был делать вид, что он охотно играет эту роль. В нескольких сохранившихся письмах, которые Людендорф написал Кёрберу как до, так и после приближавшегося путча, он всесторонне размышляет о различии между «национальным» и «völkisch» видениями Германии. Письма также пространно обсуждают наследие Бисмарка. Однако вождь NSDAP не фигурирует в них. Отсутствием упоминания Гитлера письма показывают, что Людендорф рассматривал его просто как инструмент для продвижения своих собственных планов.

Следовательно, Гитлер не мог открыто утверждать, что он видел себя в качестве гения и мессии, хотя он говорил своим доверенным лицам уже в 1922 году, что он сам хотел возглавлять Германию. Публично он вынужден был рекламировать себя в качестве барабанщика. И всё же неизвестная первая книга Гитлера, опубликованная под именем Виктора фон Кёрбера, представляла Гитлера и Людендорфа как равновеликих вождей. Биографический очерк в ней утверждал, что Германия политически пробуждается: «Генерал Людендорф и Гитлер встанут рядом! Два великих вождя [Kampfführer] из прошлого и настоящего! Военный вождь [Feldherr] и человек из народа [Volksmann] […] Руководство непобедимого вида, от которого немецкий народ по праву ожидает лучшего будущего!» Это было настолько далеко, насколько мог зайти Гитлер в то время, преподнося себя в качестве спасителя Германии и мессии, потому что Людендорф «видел в Гитлере, которого он не воспринимал серьёзно», — как вспоминал Виктор Кёрбер, — «популярного барабанщика для массового движения против коммунизма».

То, как Гитлер написал и пустил в ход свою первую книгу под именем другого писателя, равно как и множество других его действий между вступлением в DAP и осенью 1923 года, показывает умного, знающего и коварного политического деятеля в процессе становления. Образ Гитлера, который выходит на передний план, опровергает то, что он был примитивной, свирепой и нигилистической тёмной простейшей силой. Скорее, он был человеком с возникающим глубоким пониманием того, как работали политические процессы, системы и публичная сфера. Его изучение в военное время техники пропаганды снабдило его пониманием важности создания политически полезных и эффективных повествований, что поможет ему проложить свой путь к власти.

Его эпизодическое настаивание на том, что он «барабанщик» для кого-то другого, равно как и его прежнее показное нежелание принять пост вождя NSDAP, следует рассматривать в ключе западных традиций и ожиданий, ведущих начало от эпохи Рима, в соответствии с которыми будущий вождь делает вид, что его не интересует власть, даже если он всё время ищет способы, как получить её. Они делают это как по тактическим причинам, так и для соответствия популярному мнению о том, что если кто-то слишком сильно рвётся к власти, то ему не следует доверять. Как известно, Юлий Цезарь отверг корону римского императора трижды. Вильям Шекспир, который в Германии начала двадцатого века был столь же популярен, как и в своей родной Англии, в пьесе «Юлий Цезарь» вложил в уста одного из убийц Цезаря, когда его спросили, подтверждение этого: «Клянусь, что трижды, и он трижды отталкивал ее, с каждым разом все слабее, и, когда он отталкивал, мои достопочтенные соседи орали.[12]»

Убийца ясно даёт понять, что отказ Цезаря был противоположным тому, чего он пытался достичь:

Написание автобиографии и затем издание её как биографии под чужим именем в комбинации с речами, которые он произносил, под своим собственным именем, помогло Гитлеру в его стремлении создать политически полезную легенду. Это подготовило почву для вождя нового типа. Ещё не называя его открыто этим вождём, это хитрым образом создало восприятие публикой пробела, который только он мог заполнить, потому что призыв к «гению» исключал любого с давно установившимся публичным образом. Вкратце, Гитлер, как коварный политический оператор, использовал свою книгу 1923 года для эксплуатации того способа, каким работали политическая система Германии и публичная сфера, чтобы систематично построить место для себя. Однако его возникающие таланты как интригующего политического оператора подпитывали его мегаломанию, результатом чего стала преждевременная попытка захвата власти. Как вскоре он жёстко узнает, он всё ещё был, скорее, учеником в политике, чем мастером, каким себя представлял.

Между тем последующая жизнь Виктора фон Кёрбера будет идти параллельно жизни Карла Майра, прежнего политического наставника Гитлера, который станет близким другом Кёрбера. Оба они были близко связаны с возвышением Гитлера — и были до некоторой степени ответственны за него — однако оба станут к нему враждебно настроены. Они оба станут вести проигранную битву в своей попытке закрыть ящик Пандоры, который открыли, помогая Гитлеру, окончив свои жизни в нацистском концентрационном лагере.

В 1924 году Кёрбер начнёт прозревать в отношении национал-социализма и в конечном счёте порвёт и с Гитлером, и с его партией. Как напишет Кёрбер в 1926 году кронпринцу Вильгельму, старшему из сыновей кайзера Вильгельма II, с которым он дружил: «Движение Гитлера в таких жутких и постыдных обстоятельствах, что не может быть никаких сомнений в том, что с ним практически покончено. Это во многих отношениях прискорбно. Это прискорбно для людей, чья вера была предана».

В тот же самый год военизированный Jungdeutscher Orden («Орден молодых немцев»), членом которого он не был, отправит Кёрбера на девять месяцев во Францию наладить контакт с ассоциациями французских ветеранов и озвучить вопрос поиска возможности возобновления дружественных отношений. В конце 1920-х он будет отстаивать франко-германскую политическую и экономическую интеграцию как ядро объединения Европы, что он станет полагать единственным путём для Европы, чтобы быть способной стоять на равных позициях с Соединёнными Штатами и таким образом выжить. В конце 1920-х и в начале 1930-х он станет регулярно писать для венского ежедневного Neues Wiener Journal, а также для газет либерального еврейского издательского дома Ullstein, в которых он будет предостерегать о большевизме и германском сотрудничестве с русским большевизмом, так же как и против национал-социалистов, в ком он распознает «гитлеровских большевиков». Для него большевизм и национал-социализм Гитлера будут двумя сторонами одной монеты. Уже весной 1931 года он будет считать «современное движение Гитлера величайшей опасностью, какую когда-либо видело наше Отечество».

В следующем году он будет доказывать, что если Гитлер придёт к власти, то окончательное падение Германии станет неминуемым.

[12] Текст оригинала: Ay, marry, was't, and he put it by thrice, every time gentler than other; and at every putting-by mind honest neighbours shouted. (Вильям Шекспир, «Юлий Цезарь», перевод Михаила Зенкевича — примечание переводчика)