– Нет, дорогая. Я сказал ему, что он должен засыпать, как ты ему велела, и он должен, даже если я просижу тут всю ночь.
– Да он же разболеется от такого рева! – упрашивала мужа Мег, упрекая себя за то, что покинула своего сынишку.
– Нет, не разболеется. Он так устал, что скоро заснет, и тогда эта проблема будет решена, потому что он поймет, что должен слушаться. Не вмешивайся, Мег. Я с ним управлюсь.
– Он мой ребенок, и я не позволю ломать ему характер таким жестким обращением.
– Он мой ребенок, и я не могу позволить, чтобы его душа была искалечена потаканием. Иди вниз, в столовую, дорогая, и оставь мальчика со мной.
Когда Джон заговаривал с нею таким властным тоном, Мег всегда подчинялась, и не было случая, чтобы она пожалела о своей уступчивости.
– Но разреши мне хоть разок поцеловать его, Джон, пожалуйста!
– Ну, разумеется. Деми, скажи: «Спокойной ночи, мамá», и пусть она пойдет отдохнуть, она очень устала, потому что весь день заботилась о вас.
Мег всегда настойчиво утверждала, что поцелуй приносит победу, так как после него Деми рыдает потише и лежит совершенно спокойно в ногах кровати, куда он обычно сползает, извиваясь в отчаянных душевных муках.
«Бедный мой малыш, он просто изможден рыданиями и желанием спать, я его укутаю и спущусь утешить Мег, облегчить ее душу», – подумал Джон, крадучись приближаясь к кровати в надежде найти там своего взбунтовавшегося наследника заснувшим.
Но бунтарь не спал, ибо в тот самый момент, как отец бросил на него осторожный взгляд, глаза Деми раскрылись, подбородочек задрожал, и малыш протянул к отцу руки и, покаянно всхлипывая, проговорил:
– Деми узе халофый…
Сидя на ступеньке лестницы за дверью детской, Мег не могла понять столь долго длившейся тишины, последовавшей за громкими рыданиями, и, представив себе все виды невообразимых несчастий, проскользнула в комнату, чтобы утихомирить собственные страхи. Крепко спавший Деми лежал вовсе не в обычной для него позе орла с распростертыми крыльями, а покорно свернувшись комочком в изгибе отцовской руки, ухватившись за отцовский палец, словно чутьем понял, что справедливость умеряется милосердием, и заснул пусть более опечаленным, но чуть более умудренным малышом, чем был прежде. Джон, захваченный таким образом, с почти женским терпением стал ждать, чтобы маленькая ручка расслабилась, и сам заснул, утомленный борьбою с собственным сыном сильнее, чем целым днем работы.
Мег постояла там, глядя на два любимых лица рядом на подушке и тихонько самой себе улыбаясь, затем выскользнула из детской и удовлетворенно подумала: «Мне никогда не следует бояться, что Джон может жестко обойтись с моими малышами. Он на самом деле хорошо знает, как с ними управляться, и сможет стать мне великолепным помощником, потому что справиться с Деми мне уже не под силу».
Когда Джон спустился наконец в гостиную, он ожидал увидеть там печально задумчивую или недовольную жену, но был приятно удивлен, обнаружив Мег умиротворенно отделывающей шляпку и желающей, чтобы он почитал ей про выборы, если он не очень устал. Джон тотчас понял, что в доме происходит некая революция, но весьма мудро решил не задавать никаких вопросов, зная, что Мег, совершенно бесхитростное маленькое создание, не способное ничего таить, даже если бы от этого зависела сама ее жизнь, и что поэтому ключ к тайне скоро объявится. Он с самой дружелюбной готовностью прочел ей длиннющую предвыборную дискуссию, а затем разъяснил все в самой своей ясной манере, Мег же старалась выглядеть глубоко заинтересованной, задавать умные вопросы и не позволять своим мыслям разбредаться, убегая от состояния страны к состоянию собственной шляпки. Однако в тайниках своей души она заключила, что политика ничуть не легче математики и что главная задача политиков состоит в том, чтобы ругать друг друга дурными словами. Но эти – чисто женские! – идеи она держала при себе, так что, когда Джон сделал паузу, Мег покачала головой и произнесла с дипломатической, как ей казалось, неопределенностью:
– Ну, я, право, не понимаю, к чему мы придем.
Джон рассмеялся и с минуту наблюдал, как она вывешивает на руке хорошенькое небольшое изделие из кружев и цветов и рассматривает его с истинным интересом, какого горячая речь мужа так и не смогла пробудить.
«Она пытается интересоваться политикой ради меня, ну и я постараюсь заинтересоваться дамскими шляпками ради нее, это будет только справедливо», – решил Джон Справедливый, а вслух спросил:
– Это очень красиво. Это называется «чепчик для завтрака»?
– Ах ты, мой дорогой! Это же шляпка! Моя самая лучшая, нарядная концертно-театральная шляпка!
– Прошу прощения, она такая маленькая, вот я и подумал, что это одна из тех вещиц, что ты иногда надеваешь, а они вечно улетают у тебя прочь. Как же она у тебя держится?
– Вот эти кружевные ленточки закрепляются под подбородком розовым бутоном, вот так! – И Мег проиллюстрировала свою речь, надев шляпку и глядя на мужа со спокойным удовлетворением, которое было совершенно очаровательно.
– Восхитительная шляпка, но я предпочитаю лицо, что под нею, оно снова выглядит молодым и радостным! – И Джон расцеловал это улыбающееся лицо, причинив великий ущерб розовому бутону под подбородком.
– Я рада, что она тебе нравится, ведь я хочу, чтобы ты взял меня как-нибудь вечером на один из новых концертов. Мне просто необходимо послушать музыку, мне нужно, чтобы меня «настроили». Возьмешь, Джон? Пожалуйста!
– Ну конечно же, со всею душой! И вообще всюду – куда тебе только будет угодно. Ты так долго сидишь взаперти, это несомненно принесет тебе огромную пользу, да и мне при всем при том доставит истинное наслаждение. Как вдруг это тебе в голову пришло, маленькая мама?
– А у меня на днях беседа с маменькой была, и я рассказала ей, что стала нервозной и раздражительной и все время в дурном настроении, а она сказала, что мне нужно сменить обстановку и уменьшить заботы, так что Ханна будет мне помогать с детьми, а я смогу больше заниматься домом и время от времени немножко развлекаться, чтобы раньше срока не превратиться в суетливую, надломленную старуху. Это пока что только эксперимент, Джон, и я хочу его провести – ради тебя столько же, сколько и ради себя самой, потому что ведь я совершенно позорно забросила тебя в последнее время. Так что я намерена сделать наш дом снова таким, каким он был раньше, если только смогу. Надеюсь, ты не возражаешь?
Вовсе не существенно, что именно сказал Джон, как и то, с каким трудом маленькая шляпка смогла избежать полного разрушения. Наше дело – всего лишь знать, что Джон, по-видимому, и не думал возражать, если судить по тем изменениям, какие стали постепенно происходить и в доме, и в его обитателях. Дом этот вовсе не превратился в рай земной – нет, ни в коем случае, но каждому в нем стало лучше и легче благодаря системе разделения труда. Дети процветали под отцовским управлением, так как точный и последовательный Джон установил порядок и послушание в королевстве Бебиленд, а Мег восстановила былое состояние духа, избавилась от нервозности с помощью множества необходимых занятий, некоторых приятных развлечений и долгих проникновенных бесед со своим разумным мужем. Дом снова становился все более похожим на домашний очаг, и Джону уже не хотелось уходить оттуда, если только он не брал с собою Мег. Скотты теперь приходили к Брукам, и все находили их маленький домик уютным и радостным, полным счастья, согласия и супружеской любви. Даже Сэлли Моффат полюбила бывать там. «У тебя всегда так спокойно и приятно, мне здесь хорошо, Мег», – обычно говорила она, грустным взглядом окидывая все вокруг, словно пытаясь отыскать волшебный талисман, которым смогла бы воспользоваться в собственном великолепном доме, полном великолепного одиночества, ибо там не было буйных, солнечнолицых ребятишек, а Нед жил в его собственном мире, где для Сэлли не нашлось места.
Такое семейное счастье не пришло к ним сразу, однако Джон и Мег нашли к нему ключ, и каждый год, прожитый ими вместе, учил их, как этот ключ лучше использовать, открывая сокровища истинной любви и взаимопомощи в семейной жизни, какими могут обладать даже самые бедные люди, но каких не могут купить самые богатые. Это тот вид «долгого ящика», в котором молодые жены и матери легко могут согласиться пребывать, вдали от треволнений и лихорадки суетного света, найдя там беззаветную любовь своих маленьких сыновей и дочерей, прильнувших к ней навсегда, не устрашаемых ни горем, ни бедностью, ни старостью, идущих бок о бок с ними и в добрую погоду, и в бурю, вместе с верным другом, который есть в самом лучшем смысле прекрасного древнего саксонского слова их «houseband» – «скрепа дома», муж, и познавая, как познала это Мег, что самое счастливое королевство для женщины – дом, а наивысшая ее честь – искусство им управлять, только не как королева, но как мудрая жена и мать.
Глава шестнадцатая. Ленивый Лоренс[229]
Лори отправился в Ниццу, намереваясь провести там всего неделю, но остался на целый месяц. Ему надоело бродяжничать по Европе в одиночестве, а давно привычное общество Эми, как ему казалось, придавало домашнее очарование чужестранному окружению, в котором и она играла свою роль. Он сильно скучал по семейной ласковости и шутливому «влюбленничанью», к которым привык у Марчей, и снова с наслаждением вкушал и то и другое, тогда как знаки внимания со стороны девиц-иностранок, какими бы лестными они ни были, не казались ему и вполовину столь же приятными, сколь сестринское обожание девиц Марч. Эми никогда не ласкалась к нему так, как другие сестры, но она была очень рада видеть его теперь и просто льнула к нему всей душой, чувствуя в нем члена своей горячо любимой семьи, о которой тосковала больше, чем пожелала бы признать. Естественно, что эти двое находили утешение в обществе друг друга и часто проводили время вместе, выезжая в коляске или верхом, прогуливаясь, танцуя или слоняясь без дела, ибо в Ницце никто не может быть очень занят делами в веселый летний сезон. Однако в то время, как они, по-видимому, совершенно беззаботно развлекались, оба, почти не сознавая того, совершали открытия и составляли мнение друг о друге. Эми с каждым днем все более и более возвышалась в глазах своего друга, а Лори, напротив, падал, и каждый из них почувствовал, что в действительности происходит, прежде чем это выразилось в словах.
[229] Ленивый Лоренс – название нравоучительного рассказа Марии Эджворт, опубликованного в 1800 г.