– Закурить сигарету, если вы позволите.
– Какой вы противный! Я не одобряю никаких сигар и разрешу вам курить только при условии, что вы позволите мне включить и вас в мой этюд. Мне нужна человеческая фигура.
– С превеликим удовольствием! И как же вы меня изобразите, в полный рост или труакар[231], стоящим на голове или на ногах? Я бы, со всем уважением, предложил позицию лежа, да еще включите и себя в этот этюд и назовите его «Dolce far niente»[232].
– Оставайтесь так, как есть, и можете даже спать, если вам угодно. Я собираюсь трудиться, сколько сил хватит, – заявила Эми самым энергическим своим тоном.
– Какой восхитительный энтузиазм! – И Лори склонился на пьедестал высокой каменной урны с видом полнейшего удовлетворения.
– Что бы сказала Джо, если бы увидела вас сейчас? – с раздражением спросила Эми, надеясь растормошить его упоминанием имени своей, еще более энергической сестры.
– Как всегда: «Идите домой, Тедди. Я занята!» – Он произнес эти слова со смехом, но смех прозвучал неестественно, и по лицу Лори прошла тень, упоминание столь привычного имени явно коснулось пока еще не затянувшейся раны. И тон его, и эта тень поразили Эми: она ведь видела и слышала такие сцены раньше, а теперь успела вовремя поднять на Лори глаза, чтобы увидеть новое выражение на его лице – жесткое, горькое, полное боли, разочарования и сожаления. Оно исчезло прежде, чем она успела хорошенько в него вглядеться, сменившись снова вялым безразличием. Некоторое время она смотрела на него как художник, с профессиональным удовольствием, думая о том, как он сейчас походил на итальянца, лежа, греясь на солнышке с непокрытой головой, с сонной южной мечтательностью во взгляде; казалось, он, предавшись грезам, совсем позабыл о ней.
– Вы похожи на изображение молодого рыцаря, навеки уснувшего на собственном надгробии, – произнесла Эми, тщательно перенося на бумагу строго очерченный профиль, четко выделяющийся на фоне темного камня.
– Хотел бы им быть!
– Глупое желание, ведь вы пока еще не вовсе испортили себе жизнь! Вы так изменились, Лори, что я порой думаю… – Тут она остановилась, с полузастенчивым-полупечальным видом, говорящим много больше, чем ее недосказанные слова.
Лори увидел и понял волнение любящей души, которое она не решилась выразить, и, глядя ей прямо в глаза, сказал так, как обычно говорил ее матери: «Все в порядке, мэм!»
Эти слова удовлетворили Эми и утихомирили те сомнения, что начали в последнее время ее беспокоить. Они к тому же очень ее тронули, и она показала Лори, что это так, сказав самым сердечным тоном:
– Я рада этому. Я не думала, что вы уж слишком дурно себя вели, но мне представлялось, что вы, возможно, много денег расшвыряли в этом ужасном Баден-Бадене, разбили себе сердце из-за какой-нибудь замужней француженки или ввязались в какую-нибудь свару, из тех, что у молодых мужчин принято считать необходимой принадлежностью поездки за границу. Не лежите долго там, на солнце, перейдите сюда, полежите на траве и «давайте подружимся», как говаривала Джо, когда мы забирались в угол дивана и делились секретами.
Лори послушно бросился на траву и принялся развлекаться, просовывая маргаритки за ленты лежавшей рядом с ним шляпы Эми.
– Я готов слушать секреты. – И он бросил на нее взгляд, полный явного интереса.
– У меня секретов нет. Можете начать сами.
– Ни одного, просто нечем похвастать! Я подумал, может, у вас есть какие-то новости из дома…
– Вы слышали все, что я получила в последнее время. А вы разве не часто получаете? Я думала, Джо посылает вам целые тома!
– Она очень занята. Я все время переезжаю с места на место. Невозможно регулярно писать, вы же понимаете. Так когда же вы возьметесь за свое великое произведение, Рафаэлла? – спросил он, резко меняя тему разговора после новой паузы, во время которой он подумал, что, возможно, Эми знает его тайну и хотела бы об этом поговорить.
– Никогда, – отвечала та с безнадежным, но решительным видом. – Рим напрочь лишил меня тщеславия, потому что, увидев там все эти чудеса, я почувствовала себя настолько ничего не значащей в жизни, что в отчаянии отказалась от всех моих глупых надежд.
– С какой же стати, Эми? С вашей энергией и талантом!
– Как раз поэтому! Талант ведь не гениальность, и никакая энергия, сколько бы ее ни было, не сделает его таковой. Я хочу либо стать великой, либо остаться ничем, я не желаю быть мазилой средней руки, так что и пытаться больше не собираюсь.
– И что же вы теперь собираетесь с собою делать, могу я спросить?
– Отшлифовать другие свои таланты и сделаться украшением общества, если представится такая возможность.
Подобные речи были вполне для Эми характерны; слова ее звучали дерзко, но ведь безудержная смелость к лицу молодым, а самонадеянность Эми имела под собою хороший фундамент. Лори улыбнулся: ему понравилось то, с какой решимостью она взялась осуществлять свое новое намерение, когда давно лелеемая мечта канула в небытие, да и то, что она не стала зря тратить время на ламентации.
– Прекрасно. Вот тут-то и является на сцену Фред Воун, как мне представляется?
Эми хранила благоразумное молчание, но на ее склоненном лице виделось смущение, и это заставило Лори подняться и сесть; и он произнес вполне серьезно:
– А сейчас я намерен поиграть в старшего брата и стану задавать вам вопросы. Можно?
– Я не обещаю на них отвечать.
– Ваше лицо ответит, если язык промолчит. Вы пока еще не стали совсем светской дамой и не умеете скрывать свои чувства, дорогая моя. До меня в прошлом году дошли слухи о вас с Фредом, и у меня создалось о том собственное мнение, что, если бы его так неожиданно не вызвали домой и он не задержался бы там так надолго, что-то такое из этого вышло бы, а?
[231] Труакар – три четверти, полупрофиль – термин, используемый портретистами.
[232] Сладкое ничегонеделание (ит.).