Круг, в который они вступили, составляли англичане, и Эми была вынуждена картинно пройтись в котильоне, все время испытывая жгучее желание пуститься самозабвенно отплясывать тарантеллу. Лори передал ее с рук на руки «милому малышу» и отправился выполнить свой долг перед Фло, никак не обеспечив себе соучастие Эми в грядущих удовольствиях, так что это достойное порицания небрежение было достойным же образом наказано, ибо она оказалась занята другими партнерами вплоть до ужина, намереваясь все же смягчиться, если он проявит признаки раскаяния. Она продемонстрировала ему свою бальную книжечку с притворным удовольствием, когда он подошел, а не поспешил к ней, чтобы пригласить ее на следующий танец – великолепную польку-редову. Однако его вежливое сожаление Эми не обмануло, и когда она галопом мчалась прочь вместе с графом, то увидела, как Лори усаживается подле ее тетушки с видом явного облегчения.
Это было непростительно, и Эми перестала его замечать, что удавалось ей довольно долгое время, лишь бросая ему пару-другую слов, когда подходила к своей «дуэнье» за понадобившейся булавкой или просто отдохнуть с минутку. Тем не менее гнев ее возымел положительный эффект, так как она скрывала его под улыбкой и выглядела при этом необычайно жизнерадостной и блистательной. Взгляд Лори следовал за нею с удовольствием, ведь она в танце не скакала и не прохаживалась, но танцевала – танцевала грациозно и с одушевлением, делая это восхитительное и восхищающее занятие именно таким, каким оно и должно быть. Совершенно естественно, что он принялся изучать Эми с этой новой точки зрения, и не успел вечер даже наполовину подойти к концу, как Лори заключил, что «маленькая Эми становится совершенно очаровательной женщиной».
Празднование шло все более оживленно, ибо дух всемирного торжества вскоре овладел буквально каждым и рождественская радость наполнила сиянием все лица и счастьем все души, а ноги сделала удивительно легкими. Музыканты пиликали, дудели и гремели, будто это и впрямь доставляло им удовольствие, все, кто мог, танцевали, а те, кто не мог, восхищались ими с небывалой горячностью.
Воздух в зале потемнел от слишком многих мисс Дэвис, а бесчисленные Джонсы скакали повсюду, словно стадо молодых жирафов. Золотой секретарь, подобно метеору, носился туда-сюда по всей зале с шикарной француженкой, чей розовый атласный шлейф ковром укрывал весь пол. Его тевтонская светлость отыскал стол, накрытый для ужина, и был счастлив, поглощая обширное меню от начала и до конца, и привел в полное отчаяние гарсонов творимыми им опустошениями. Зато знакомец императора сумел покрыть себя славой, ибо танцевал все танцы подряд, независимо от того, были они ему известны или нет, и вводил в них немыслимые пируэты, если какие-то их фигуры его затрудняли. Мальчишеское самозабвение этого грузного человека было приятно наблюдать, так как, несмотря на свой вес, танцевал он легко, словно резиновый мячик. Он делал пробежки, он взлетал, он подпрыгивал, лицо его сияло, лысина светилась, фалды его фрака буйно развевались, его бальные туфли буквально сверкали в воздухе, а когда музыка прекращалась, он отирал капли со лба и одаривал лучащейся улыбкой своих собратий-мужчин, словно французский мистер Пиквик, только без очков.
Эми и ее польский друг выделялись равным энтузиазмом, но еще более – грациозной живостью, и Лори поймал себя на том, что невольно отбивает такт, следуя ритмическому порханию белых атласных туфелек, пролетавших мимо него так неутомимо, будто на крыльях. Когда маленький Владимир наконец возвратил ему Эми с заверениями, что он «в совершенном отчаянии оттого, что должен уйти столь рано», она была готова отдохнуть и посмотреть, как ее рыцарь-отступник выносит свое наказание.
И все пошло как по маслу, ибо в двадцать три года уязвленные чувства умащаются бальзамом дружеского общения и юношеские нервы начинают трепетать, молодая кровь веселее струится по жилам, а здоровые юные натуры не могут не воспрянуть духом, зачарованные красотой, светом, музыкой и движением.
Когда Лори встал, чтобы уступить Эми место, вид у него был вполне проснувшийся, а когда он поспешно удалился, чтобы принести ей ужин, она сказала себе с удовлетворенной улыбкой: «Ах, я так и знала, что это пойдет ему на пользу!»
– Вы сейчас похожи на «la femme peinte par elle-mêmе»[223] Бальзака[224], – сказал он, одной рукой обмахивая ее веером, а в другой держа чашку с ее кофе.
– Ну, мои румяна не сотрутся. – Тут Эми потерла свои разгоревшиеся щеки и продемонстрировала ему оставшуюся белой перчатку с такой серьезностью и простотой, что он не мог не рассмеяться.
– Как называется эта ткань? – спросил Лори, коснувшись складки ее платья, залетевшей на его колено.
– «Иллюзион».
– Подходящее название, она очень хороша. Это что же, новинка?
– Она стара, как сами горы. Вы могли видеть ее на целой дюжине девиц, но до сих пор не замечали, что она хороша, stupide![225]
– Я никогда прежде не видел ее на вас, этим, как вы понимаете, и объясняется моя оплошность.
– Прошу без таких штучек, это запрещается. Я сейчас с большей охотой приму от вас кофе, чем комплименты. Нет, не сидите так развалясь, это меня нервирует!
Лори немедленно сел прямо и смиренно принял от нее опустевшую тарелку, получая странное удовольствие оттого, что «маленькая Эми» им командует, ибо она вдруг утратила свою застенчивость и почувствовала непреодолимое желание всячески своего рыцаря усмирять, как восхитительно поступают юные девы, когда «венцы творения» проявляют малейшую готовность подчиняться.
– Где же вы научились всяким таким штукам? – спросил Лори, устремив на нее лукавый взгляд.
– Поскольку «всякие такие штуки» выражение довольно расплывчатое, не будете ли вы любезны объясниться? – ответствовала Эми, прекрасно понимая, что он имел в виду, но жестоко побуждая его описывать неописуемое.
– Ну… умение создать атмосферу, внешний вид, стиль, обрести самообладание, и… и… этот «иллюзион», наконец… ну, вы же понимаете, – рассмеялся Лори, не выдержав и помогая себе выбраться из затруднения посредством нового слова.
Эми была удовлетворена, однако никак этого не выказала, только с притворной скромностью ответила:
– Жизнь за границей наводит на тебя лоск, хочешь ты того или нет. Я учусь и вместе с тем играю, а что до этого… – И она легким жестом коснулась своего платья. – Ну что сказать? Тюль и кисея дешевы, букетики цветов покупаешь за бесценок, а я привыкла использовать то бедное и немногое, что у меня есть, наилучшим образом.
Эми тут же пожалела о своих последних словах, опасаясь, что они отдают дурным вкусом, но Лори она понравилась из-за этого еще больше, и он обнаружил, что еще сильнее восхищается и уважает ее за мужественную стойкость, с которой она наилучшим образом использует свои возможности, и за радостную бодрость духа, с какой она укрывает бедность цветами.
Эми не понимала, почему он смотрит на нее с такой добротой, почему заполняет ее бальную книжечку своей собственной фамилией, тем самым восхитительно отдавая себя в ее распоряжение на весь оставшийся вечер, но ведь порыв, способствовавший столь благотворной перемене, был явным результатом того нового впечатления, какое оба они, сами того не сознавая, произвели друг на друга.
Глава пятнадцатая. В долгом ящике
Во Франции девицы ведут жизнь весьма скучную вплоть до замужества, когда их девизом становится «Vive la liberte!»[226]. В Америке же, как известно всем и каждому, девушки очень рано подписываются под декларацией независимости и наслаждаются свободой с республиканской горячностью. Зато юные матроны обычно отказываются от этого права с первым же наследником семейного престола и скрываются в уединении, почти столь же строгом, хотя вовсе не столь же покойном, как женский монастырь во Франции. Волей-неволей они оказываются вроде бы убраны в долгий ящик, как только заканчиваются свадебные торжества, и почти каждая из них могла бы воскликнуть, как это сделала на днях очень миловидная женщина: «Я хороша по-прежнему, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем!»
Мег не была ни признанной красавицей, ни модной дамой и не испытывала таких терзаний вплоть до того времени, когда ее малышам исполнился год, потому что в ее маленьком мирке царили самые простые обычаи и она наслаждалась еще большей любовью и восхищением, чем прежде. Она была очень женственна, и естественно, что материнские чувства ее были очень сильны, поэтому заботы о детях поглощали ее целиком: теперь она не замечала ничего иного и никого другого вокруг. Днем и ночью ее не покидали мысли о детях, она занималась ими с неустанной преданностью и беспокойством, оставляя заботы о Джоне на милость доброй ирландской дамы, которая теперь возглавляла у них министерство кухонных дел. А Джону, как человеку сугубо домашнему, разумеется, недоставало внимания жены, к которому он успел привыкнуть, но он обожал своих малышей и решил на время отказаться от собственного комфорта, с мужской самонадеянностью полагая, что покой вскоре будет восстановлен. Однако миновало три месяца, а спокойствие и комфорт не возвращались. Мег выглядела изможденной и нервной, младенцы занимали каждое мгновение ее времени, дом был запущен, а Китти – кухарка, смотревшая на жизнь очень «лёхко», держала его на голодном пайке. Когда он уходил утром, его обременяли мелкими поручениями для кормящей матери. Если вечером он приходил радостный, жаждая обнять свое семейство, его глушили строгим «Ш-ш-ш! Они только что заснули, прокапризничав весь день». Если он предлагал небольшое развлечение дома, отвечали: «Нет, это потревожит детей». Если он заговаривал о лекции или концерте, он получал взгляд, полный упрека, и решительное: «Бросить моих детей ради развлечений? Никогда!» Сон его нарушали младенческие вопли и зрелище призрачной белой фигуры, бесшумно мечущейся то туда, то сюда, неся ночную вахту. Трапезы Джона прерывались частыми исчезновениями возглавляющего стол доброго духа, покидавшего беднягу, не накормив и наполовину, чуть заслышится слабый щебет из гнездышка наверху. Когда же вечером он усаживался почитать газету, колика Деми вторгалась в новости о торговых морских перевозках, а падение Дейзи влияло на стоимость акций, так как миссис Брук интересовали только домашние новости.
Бедному мужу жилось очень несладко, ведь дети лишили его жены, дом превратился в детские ясли, а постоянное шиканье рождало в нем неприятное чувство, что он всего лишь жестокий нарушитель спокойствия, когда бы он ни вступил в священные пределы Бебиленда – этого младенческого королевства. Целых шесть месяцев он весьма терпеливо сносил все это, а когда не появилось ни малейшего признака улучшения ситуации, он поступил так, как поступают все отцы-изгнанники, – попытался найти покой и комфорт в ином месте. Его приятель Скотт к этому времени женился и занимался ведением своего хозяйства совсем неподалеку, вот Джон и завел себе привычку по вечерам сбегать к ним на часок-другой, пока его собственная гостиная пустовала, а его собственная жена наверху пела колыбельные песенки, которым, казалось, не будет конца.
Миссис Скотт была веселая, миловидная молодая женщина, у которой не имелось иных занятий, помимо того, чтобы быть приятной, и эту свою миссию она выполняла с завидным успехом. Гостиная была всегда ярко освещена, шахматная доска приготовлена, пианино настроено, множество забавных сплетен и милый легкий ужин предлагались в очаровательном стиле. Джон предпочел бы посидеть у своего собственного камина, если бы не чувствовал себя там так одиноко, но раз так сложилось, приходилось с благодарностью принимать не самое лучшее, и он наслаждался обществом своего соседа.
Поначалу Мег даже одобряла это новое заведение у них в доме и находила облегчение, полагая, что Джон хорошо проводит время, вместо того чтобы дремать в гостиной или топать по всему дому, будя детей. Однако со временем, когда закончились тревоги с прорезыванием зубов и кумирчики стали засыпать в положенные им часы суток, оставляя мамочке какое-то время для отдыха, она стала скучать по мужу и находить, что рабочая корзинка – вовсе не такая уж интересная компания, если он не сидит у камина напротив в старом своем халате, с большим комфортом поджаривая подошвы домашних туфель на каминной решетке. Она не собиралась просить мужа оставаться дома, но чувствовала себя уязвленной тем, что он не понимает, как он ей нужен, без того, чтобы ему об этом говорили, и напрочь забывала о многих вечерах, когда он напрасно ждал ее в гостиной. Мег нервничала, она была измождена ночными бдениями и вечным беспокойством и находилась в том неблагоразумном состоянии духа, в каком порой оказываются даже самые лучшие юные матери, когда домашние заботы слишком их обременяют. Невозможность выходить, бывать на свежем воздухе лишает их бодрости, а слишком большая преданность всеамериканскому кумиру – заварному чайнику – заставляет их чувствовать себя так, словно они состоят из сплошных нервов, а мышц у них просто нет.
– Да, – говаривала она тогда, глядя на себя в зеркало, – я старею и становлюсь уродливой. Джон уже не находит меня интересной, вот и покидает свою увядшую жену и идет повидать хорошенькую соседку, у которой нет таких обременительных забот. Ну и ладно, мои малыши меня любят, им не важно, что я худа и бледна и мне некогда завивать волосы, дети – мое утешение, и когда-нибудь Джон увидит и поймет, чем я радостно пожертвовала ради них, правда ведь, солнышки мои?
[223] «Женщина, сама себя нарисовавшая» (фр.).
[224] …«la femme peinte par elle-même» Бальзака… – Имеется в виду героиня очерка Бальзака «Женщина хорошего тона» (1839).
[225] Глупый (фр.).
[226] «Да здравствует свобода!» (фр.)