Лори бросился назад так же стремительно, как уходил прочь, и, протянув деду руку, произнес вдруг охрипшим голосом:
– Я – эгоист, я… просто скотина, но… вы же понимаете… дедушка!
– Господь милосердный, да, конечно же, я понимаю, потому что ведь и я когда-то пережил то же самое – когда-то, в мои юные годы, и потом снова, с твоим отцом. А теперь, мой дорогой мальчик, просто посиди спокойно и послушай, какой у меня план. Все уже решено и может быть осуществлено тотчас же, – сказал мистер Лоренс, крепко обняв молодого человека, словно страшась, что тот, как когда-то его отец, сбежит из дома.
– Хорошо, сэр. Так что же это за план? – И Лори сел рядом, но ни на лице его, ни в голосе не было никаких признаков интереса.
– В Лондоне есть одно дело, за которым надо бы присмотреть. Я хотел, чтобы это сделал ты, но лучше мне заняться им самому, а здесь дела и так пойдут прекрасно под руководством Брука. Партнеры мои почти всё делают сами, я держусь лишь до того времени, пока ты не займешь мое место. Так что я могу уехать когда угодно.
– Но вы же терпеть не можете такие путешествия, сэр. Я не смею просить вас об этом – в вашем-то возрасте! – начал Лори, благодарный за предложенную дедом жертву, но предпочитавший поездку в одиночестве, если все же решился бы поехать.
Старый джентльмен прекрасно понимал это и именно этого вовсе не желал, ибо настроение, в котором он обнаружил своего внука, внушало ему, что опасно и потому не следует оставлять юношу на произвол судьбы. Так что, подавив естественное сожаление при мысли о покидаемом домашнем уюте, он решительно заявил:
– Ну, видит Бог, я еще не слишком стар. Мне эта идея пришлась очень по душе. Путешествие пойдет мне на пользу, а мои старые кости вовсе не пострадают, потому что путешествовать в наши дни стало почти так же удобно, как сидеть дома в кресле.
Беспокойное движение Лори подсказало деду, что то ли кресло внука было не вполне удобным, то ли ему не понравился план. Это заставило старика поспешно добавить:
– Я не собираюсь стать тебе помехой или обузой. Я еду, так как полагаю, что тебе это было бы приятнее, чем оставить меня здесь. Я не намерен шататься вместе с тобой повсюду, ты будешь свободен ездить куда захочешь, пока я стану развлекаться по-своему. У меня есть друзья в Лондоне и Париже, которых я хотел бы навестить. Ты же тем временем можешь поехать в Италию, Германию, Швейцарию – куда захочешь, наслаждаться музыкой, картинами, пейзажами и приключениями, сколько твоей душе будет угодно.
Надо сказать, что в тот момент Лори чувствовал, что сердце его разбито вдребезги и весь мир – всего лишь печальная и дикая пустыня, но когда прозвучали некоторые слова, искусно вплетенные дедом в последнее предложение, разбитое сердце внука неожиданно встрепенулось, а в печальной и дикой пустыне появились один-два зеленеющих оазиса. Он вздохнул и сказал безжизненным тоном:
– Как скажете, сэр. Не важно, куда я поеду или что буду делать.
– Но это важно мне, мой мальчик, помни об этом. Я предоставляю тебе полную свободу, но убежден, что ты честно ею воспользуешься. Обещай мне это, Лори.
– Все, что пожелаете, сэр.
«Хорошо, – подумал старый джентльмен. – Сейчас тебе все равно, но придет время, и это обещание удержит тебя от всего дурного, или я очень ошибаюсь».
Человек весьма энергичный, мистер Лоренс ковал железо, пока оно горячо, и прежде, чем подавленный депрессией дух внука обрел силу воспротивиться, они уже были в пути.
В то время, что шли необходимые сборы, Лори вел себя, как обычно ведут себя молодые джентльмены в таких случаях. Он стал как бы никем, то раздражался, то грустил, то терял аппетит, был небрежен в одежде и много времени уделял бурной игре на фортепиано. Он избегал Джо, однако утешал себя тем, что с трагическим лицом смотрел на нее из своего окна, и это лицо преследовало ее в ночных кошмарах, а днем усиливало в ней и так тяжкое чувство вины. В отличие от некоторых страдальцев, Лори никогда не говорил о своей безответной страсти и не позволял никому, даже миссис Марч, произнести ни слова утешения или сочувствия. В каком-то смысле это было облегчением для его друзей, но недели до его отъезда оказались очень тревожными для окружающих, и все радовались, что «бедный дорогой мальчик уезжает, чтобы забыть о своей беде и вернуться домой счастливым». Разумеется, Лори мрачно улыбался в ответ на их заблуждение, но обходил его молчанием с печальным превосходством человека, который знает, что его верность, как и его любовь, неизменна.
Когда пришло время прощаться, Лори притворился веселым, чтобы скрыть те неуместные чувства, что стремились вырваться наружу. Веселость эта никого не обманула, но все они старались показать, что поверили в нее, – ради него, и ему удавалось держаться очень хорошо, пока миссис Марч не поцеловала его, с материнским сочувствием что-то ему прошептав. Тут, почувствовав, что выдержка быстро его покидает, он принялся поспешно обнимать всех подряд, не забыв и потрясенную Ханну, и со всех ног бросился вниз по лестнице. Минутой позже Джо последовала за ним – помахать ему рукой, если он обернется. Он обернулся, возвратился, обнял ее – она стояла на ступеньке выше его – и взглянул вверх, на нее с таким лицом, что его короткая мольба прозвучала и красноречиво, и трогательно:
– Ах, Джо, неужели не можете?
– Тедди, дорогой, как я хотела бы смочь!
И это было все, кроме недолгого молчания. Потом Лори выпрямился, сказал: «Все в порядке. Не обращайте внимания» – и молча зашагал прочь. Ох, но ведь все не было в порядке, и Джо не могла не обращать внимания, потому что после ее твердого ответа, в тот миг, когда курчавая голова Лори прижалась к ее руке, она почувствовала себя так, точно заколола кинжалом самого дорогого друга, а когда он ушел, не обернувшись, поняла, что ее мальчик Лори больше никогда не придет.
Глава тринадцатая. Тайна Бет
Когда в том июне Джо возвратилась домой, она была поражена тем, как изменилась Бет. Никто дома не говорил об этом, казалось даже, что они этого не сознают, перемена наступала столь постепенно, что не могла испугать тех, кто видел Бет каждый день, но взгляд Джо, обостренный долгим отсутствием, увидел ее очень ясно, и страшная тяжесть легла на ее сердце, когда она всмотрелась в лицо сестры. Оно не стало бледнее, оно лишь чуть больше осунулось, чем было осенью, но выглядело странно прозрачным, будто все смертное в нем медленно вычищалось, сменяясь бессмертным сиянием, лучащимся сквозь хрупкую плоть с неописуемо трогательной красотой. Джо не только увидела, но и почувствовала это, однако в тот момент ничего не сказала, и вскоре первое впечатление утратило свою остроту, ибо Бет казалась счастливой, и ни у кого не являлось сомнений, что она чувствует себя лучше, так что за другими заботами Джо на время забыла о своем страхе.
Однако, когда уехал Лори и в доме снова воцарился мир, смутное беспокойство вернулось и стало преследовать Джо. Она призналась сестре в собственных прегрешениях и получила прощение, однако, когда она показала Бет свои накопления и предложила поездку в горы, та от всей души поблагодарила ее, но попросила не уезжать так далеко от дома. Новая поездка к морю гораздо лучше ей подойдет, а так как бабушку невозможно было уговорить покинуть малышей, Джо сама повезла Бет в тихое местечко, где та могла много времени проводить на открытом воздухе и позволять свежим морским ветеркам навевать легкий румянец на ее бледные щеки.
Место, где они жили, не было модным, но даже среди приятных тамошних жителей наши девицы почти не завели себе друзей, предпочитая просто жить друг для друга. Бет была слишком застенчива, чтобы получать удовольствие от малознакомого общества, а Джо оказалась слишком занята сестрой, чтобы интересоваться еще кем-то. Так они и стали буквально всем друг для друга и приходили и уходили, не сознавая присутствия других людей вокруг себя и того интереса, который они возбуждали у тех, кто следил сочувственным взором, как сильная девушка и ее слабенькая сестра всегда и всюду бывают вместе, словно интуитивно ощущают, что их долгая разлука недалека.
У них и правда было такое ощущение, однако ни та ни другая не заговаривали об этом, ведь между нами и нашими дорогими и близкими часто существует некая сдержанность, которую очень трудно преодолеть. Джо представлялось, что между ее душой и душою Бет пала какая-то завеса, а когда она протягивает руку, чтобы эту завесу приподнять, молчание кажется священным и надо ждать, пока Бет заговорит сама. Ее поражало и в то же время она была благодарна, что родители, казалось, не увидели того, что видела она, и в те спокойные недели, когда замеченные ею тени стали ей так ясно видимы, она ничего не сообщила домашним, полагая, что все скажется само собой, когда – по их возвращении – дома увидят, что Бет не стало лучше. Ей очень хотелось бы знать, действительно ли сестра догадывается о горькой истине и какие мысли бродят у Бет в голове, когда она лежит на теплых камнях у берега, головой опираясь о колени преданной Джо, а ветерки навевают ей здоровье и море музыкой звучит у ее ног.
Но однажды Бет ей призналась. Джо думала, что сестра спит: та лежала так тихо! Джо отложила книгу и сидела, глядя на сестру грустными глазами, пытаясь усмотреть проблески надежды в слегка порозовевшем лице Бет. Однако ей не удавалось отыскать достаточно таких признаков, что могли бы ее удовлетворить, потому что щеки Бет были слишком худы, а руки слишком слабы, чтобы удержать даже те розовые раковины, какие они собирали. И она поняла с большей горечью, чем когда-либо прежде, что Бет медленно уплывает от нее прочь, и руки Джо инстинктивно обвились и крепко сжали в объятии самое драгоценное сокровище, каким она обладала. Глаза ее затуманились на минуту и ничего не видели, а когда они снова прояснились, Бет смотрела на нее с такой нежностью, что вряд ли понадобились бы слова, которые она все же произнесла:
– Джо, моя дорогая, я рада, что ты знаешь. Я пыталась сказать тебе, но не смогла.
Ответа не последовало, только щека сестры нежно прижалась к щеке Бет, не было даже слез, потому что, когда Джо бывала глубоко тронута, она не могла плакать. Сейчас она оказалась слабее сестры, и это Бет старалась утешить ее и поддержать, обняв и нашептывая ей на ухо успокоительные слова.
– Я ведь давно поняла это, моя дорогая, и теперь уже привыкла, думать об этом уже не тяжело, и переносить это мне не трудно. Попробуй смотреть на это так же и не беспокойся обо мне, потому что на самом деле так – лучше всего. Право, гораздо лучше.