– Ты из-за этого чувствовала себя такой несчастной осенью, да, Бет? Ты ведь не так чувствовала это тогда и смогла так долго хранить все про себя, да? – спрашивала Джо, отказываясь видеть или говорить, что так лучше всего, но обрадованная тем, что Лори не имел отношения к несчастью Бет.
– Да, тогда-то я и перестала надеяться, но мне не хотелось признавать это. Я пыталась считать это просто болезненной фантазией и не позволяла себе никого своими опасениями обеспокоить. Но когда я увидела тебя такой счастливой и полной сил и радостных планов, стало так тяжко понимать, что я никогда не смогу быть такой же, как ты, и вот тогда я почувствовала себя ужасно несчастной, Джо.
– О Бет, что же ты ничего мне не сказала, не дала мне тебя утешить, помочь тебе? Как ты могла так отгородиться от меня, выносить все это совершенно одна?
В голосе Джо звучал нежный упрек, а сердце щемило от мысли о той внутренней борьбе, какую Бет вела с собою в полном одиночестве, пока сумела сказать «прощай» здоровью, любви и жизни и нести свой крест с такой светлой готовностью.
– Может быть, это было неправильно, только я старалась сделать как лучше. Ведь никто ничего не говорил, и я надеялась, что ошибаюсь. Было бы эгоизмом напугать вас всех, когда маменька так волновалась из-за Мег, а Эми уехала за границу и ты была такая счастливая с Лори – во всяком случае, мне так казалось тогда.
– Но я же думала, что ты его любишь, Бет, потому и уехала, зная, что я не смогу его полюбить, – вскричала Джо, радуясь возможности открыть сестре всю правду.
Бет взглянула на нее с таким удивлением, что Джо улыбнулась, несмотря на свою боль, и сказала очень тихо:
– Так ты не была в него влюблена, моя родная? Я боялась, что это именно так, и вообразила, что твое бедное маленькое сердечко все это время было полно «несчастного влюбленничества».
– Почему, Джо? Как могла бы я в него влюбиться, когда он так любил тебя? – спросила Бет наивно, как дитя. – Я и правда его очень люблю. Он так добр ко мне, его невозможно не любить. Но он никогда никем иным не мог бы стать для меня – только братом. И я искренне надеюсь, что станет – со временем.
– Не через мое посредство, – решительно заявила Джо. – Ему остается Эми, они отлично подошли бы друг другу, а у меня душа не лежит к таким вещам, во всяком случае сейчас. Мне все равно, что станет с кем-нибудь, кроме тебя, Бет. Ты должна выздороветь.
– Я хочу этого, Джо, ах, я так хочу этого! Я стараюсь, но с каждым днем я немножко теряю силы и все больше убеждаюсь в том, что никогда не смогу их вернуть. Это – как отлив, Джо. Когда отлив начинается, он идет очень медленно, но остановить его невозможно.
– Он должен быть остановлен! Твой отлив не может так скоро начаться, девятнадцать лет – слишком юный возраст. Я не могу тебя отпустить. Я буду работать и молиться и бороться против этого. Я удержу тебя вопреки всему! Должны же быть способы, еще не может быть слишком поздно. Господь не будет так жесток, чтобы отнять тебя у меня, – воскликнула бедная Джо, бурно протестуя, ведь ее дух был гораздо менее религиозно смиренным, чем дух Бет.
Простые, искренние люди редко бывают многословны, говоря о своей вере. Она чаще проявляется в их поступках, чем в речах, и оказывает более сильное воздействие, чем поучения или напыщенные слова. Бет не умела рассуждать о своей вере или объяснить, каким образом эта вера вселила в нее и мужество, и терпение, позволяющие ей отказаться от жизни и со светлой готовностью ожидать смерти. Словно доверчивое дитя, она не задавала вопросов, оставляя все на волю Бога и природы – Отца и матери всех живущих на земле, чувствуя, что именно они – и только они – могут научить и укрепить сердце и душу для этой жизни, как и для жизни грядущей. Бет не упрекала Джо за неправедные слова, только еще сильнее любила сестру за столь страстную заботу и еще теснее прижалась к источнику драгоценной человеческой любви, от которой наш Отец Небесный никогда не желает нас отлучить, но посредством которой Он притягивает нас ближе к себе.
Бет не могла сказать: «Я рада умереть», ведь жизнь была ей так сладка. Она могла лишь прорыдать: «Я стараюсь захотеть этого», тесно прижавшись к Джо, когда первая горькая волна страшного горя захлестнула их обеих.
Немного погодя Бет спросила с вернувшимся к ней спокойствием:
– Ты скажешь им об этом, когда мы вернемся?
– Я думаю, они сами увидят, без всяких слов, – вздохнула Джо, ибо теперь ей казалось, что Бет изменяется с каждым днем.
– А может, и нет. Я слышала, что самые любящие часто бывают более слепы к таким вещам, чем все другие. Если они не увидят, ты им скажешь об этом вместо меня. Я не хочу никаких секретов, и гораздо добрее будет их подготовить. У Мег есть Джон и малыши, она утешится ими, а ты должна быть рядом с папой и мамой, Джо, обещаешь?
– Если смогу. Но, Бет, я еще не опускаю руки. Я намерена верить, что это твоя болезненная фантазия, и не позволять тебе думать, что она верна, – заявила Джо, стараясь говорить бодрым тоном.
Бет с минуту лежала, задумавшись, потом заговорила в своей обычной спокойной манере:
– Не знаю, как выразить то, что со мной происходит, да и не нужно мне пытаться это сделать ни для кого, кроме тебя, потому что я ни с кем не умею свободно говорить, лишь с тобой, с моей Джо. Я хочу сказать только, что у меня такое чувство, что я никогда не была предназначена для долгой жизни. Ведь я не такая, как вы все. Я никогда не строила планов насчет того, что буду делать, когда вырасту. Никогда не думала о замужестве, как все вы. Кажется, я никогда не могла представить себя никем иным, кроме как глупой маленькой Бет, семенящей по всему нашему дому и умеющей быть полезной только здесь, и больше нигде. Мне никогда не хотелось уехать из дома, и самое трудное сейчас для меня – это разлука со всеми вами. Я не боюсь, только мне кажется, что и на небе я стану тосковать по дому и о вас.
Джо не могла говорить, и несколько минут не раздавалось ни звука, кроме вздохов ветерка и плеска прибоя. Белокрылая чайка пролетела над ними, отблеск солнца сверкнул на ее серебристой грудке. Бет провожала ее взглядом, пока та не скрылась, но глаза ее были полны печали. Маленькая серая трясогузка прибежала вприпрыжку к ним через пляж, тихонько щебеча что-то про себя, как бы наслаждаясь солнцем и морем. Она подошла совсем близко к Бет, взглянула на нее дружелюбным глазком, уселась рядом на теплый камень и принялась причесывать свои влажные перышки, чувствуя себя совершенно как дома. Бет улыбнулась и тоже почувствовала, что у нее стало спокойнее на душе. Казалось, что крохотная птичка предлагает ей свою дружбу и напоминает, что мир прекрасен и им еще возможно наслаждаться.
– Какая милая пичужка! Смотри-ка, Джо, она совсем ручная! Мне щебетуньи нравятся больше, чем чайки. Они не такие дикие, не такие красивые, но кажутся такими радостными и доверчивыми маленькими созданиями. Я прошлым летом назвала их моими пичужками, а маменька сказала, что они похожи на меня – хлопотливые, в неяркой одежде, держатся поближе к своему берегу и всегда щебечут свою негромкую, безмятежную песенку. Ты – чайка, Джо, сильная и свободная, ты любишь и ветер, и бурю, ты улетаешь далеко в море и бываешь счастлива в одиночестве. Мег – голубка, а Эми словно жаворонок, о котором она пишет, взлетающий вверх, к облакам, но всегда слетающий вниз, в свое гнездышко. Милая наша девочка! Она так тщеславна, но сердце у нее доброе и нежное, и как бы высоко она ни взлетела, она всегда будет помнить о доме. Я надеюсь еще ее увидеть, но она, кажется, так далеко!
– Она возвращается этой весной, и я уверена, что ты будешь готова ее увидеть и насладиться встречей с нею. Я собираюсь добиться, чтобы ты снова была румяной и здоровой к этому времени, – начала Джо, почувствовав, что самой значительной переменой в Бет была перемена в ее манере говорить, потому что казалось, что для этого ей теперь не требовалось делать над собой усилие, она просто размышляла вслух в совершенно не свойственной застенчивой Бет манере.
– Джо, дорогая, не стоит больше надеяться. Это ведь ничему не поможет. Я в этом уверена. Мы не будем несчастными, мы станем наслаждаться тем, что мы вместе, пока мы ждем. У нас будут счастливые дни, потому что ведь я не очень страдаю, и я благодарна, что отлив идет легко, если ты мне помогаешь.
Джо склонилась к сестре и расцеловала ее спокойное лицо, и этими поцелуями посвятила себя всею душой и телом любимой Бет.
Джо оказалась права. Не было нужды в словах, когда они вернулись домой, ибо и отцу и матери стало вполне очевидно то, что они так боялись увидеть и от чего молили Небо их избавить. Уставшая от недолгого переезда, Бет сразу отправилась в постель, успев лишь сказать, как она рада снова быть дома, а когда Джо спустилась в гостиную, она поняла, что будет избавлена от трудной задачи открыть родителям секрет сестры. Отец их стоял, опершись лбом о каминную полку, и не обернулся, когда она вошла, а мама простерла к ней руки, словно моля о помощи, и Джо принялась утешать ее без единого слова.
Глава четырнадцатая. Новые впечатления
В три часа пополудни все фешенебельное общество Ниццы можно лицезреть на Promenade des Anglais[212] – в месте очаровательном, ибо этот широкий бульвар, окаймленный пальмами, цветами и тропическими кустарниками, по одну сторону граничит с морем, а по другую – с великолепной дорогой для экипажей с отелями и виллами по обеим ее обочинам, а за нею простираются апельсиновые сады и открывается вид на горы. Здесь представлены многие нации, звучит множество языков, видны разнообразные одежды, и в солнечные дни зрелище становится столь же веселым и сверкающим, как во время карнавала. Высокомерные англичане, оживленные французы, серьезные немцы, некрасивые русские, боязливые евреи, непринужденные американцы – все катаются верхом или в экипажах, сидят или прогуливаются здесь, обсуждают новости, критикуют новых знаменитостей – Ристори[213], Диккенса, короля Виктора Эммануила или королеву Сандвичевых островов. Экипажи столь же разнообразны, как само общество, и так же много привлекают внимания, особенно низенькие плетеные, словно корзиночки, ландо с дамами, которые правят парой мчащихся пони сами, яркие сетки придерживают их пышные воланы, чтобы те не выплеснулись за края крохотного экипажа, а на запятках у них непременно стоит маленький грум.
Вдоль этого бульвара в рождественский день, заложив руки за спину, медленно шел высокий молодой человек с несколько отсутствующим выражением на физиономии. Внешне он походил на итальянца, одет был как англичанин, а держался независимо, словно американец, каковое сочетание заставляло каждую пару женских глаз с одобрением обращаться ему вослед, тогда как каждый денди в черном бархатном костюме, при галстуке цвета розы, в желтых кожаных перчатках и с оранжевым цветком в петлице, лишь пожимал плечами, но не мог не завидовать его росту. На бульваре встречалось множество красивых женских лиц, однако молодой человек уделял им мало внимания. Лишь изредка он время от времени бросал взгляд на одну какую-нибудь блондинку в голубом. Вскоре он решительно покинул Promenade и остановился на миг у перехода, как бы не уверенный, стоит ли пойти и послушать музыку, доносившуюся из Jardin Publique[214], или пройтись вдоль пляжа к Замковой горе[215]. Торопливый перестук конских копыт заставил его поднять глаза – по дороге к нему быстро приближался как раз такой маленький экипаж, содержавший одну-единственную юную леди. Эта леди была молода, светловолоса и вся в голубом. Какой-то миг молодой человек приглядывался, а затем лицо его словно проснулось, и, размахивая шляпой словно мальчишка, он поспешил леди навстречу.
[212] Английская набережная (фр.).
[213] Ристори Аделаида (1822–1906) – известная итальянская актриса, особенно прославившаяся в трагедийных и драматических ролях; Виктор Эммануил II (1820–1878) – король Сардинского королевства (Пьемонта) с 1849 г., из Савойской династии; первый король единой Италии нового времени с 1861 г.; Сандвичевы острова – старое название Гавайских островов.
[214] Общественный сад (фр.).
[215] Замковая гора – Замковый холм, или гора Шато, расположенная в Старом городе Ниццы (на левом берегу реки Пайон), самая малая из гор этого района, с которой открывается вид на город; гору называют Замковой из-за старинного сооружения, некогда располагавшегося на вершине, от которого сейчас остались одни руины.