Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Во как! Так ты, что, умеешь играть?

– Нет! Играть не умею, а аккордеон имею! – в рифму ответила она и снова рассмеялась, но смех уже был не такой, как прежде, а с какой-то грустинкой.

– Я чувствую, что здесь кроется любовная тайна, давай рассказывай! – как бы потребовал Алексей, заглядывая ей в глаза.

– Какая уж там тайна, да ещё любовная?! – ответила она. – Нет никакой тайны. Просто грустная история, – со вздохом ответила девушка.

– Рассказывай, рассказывай, а мы послушаем! – попросили все, кто находился в палате.

– Ну, что ж! Раз просите, расскажу, – устроившись поудобнее, пообещала она.

– Это было в апреле тысяча девятьсот сорок четвертого года, – начала она свой рассказ, устремив взгляд куда-то вдаль, как бы желая увидеть то, о чём рассказывает.

– К нам в госпиталь прибыла большая партия раненых. Город Куйбышев (Самара) был конечным пунктом прибывшего санитарного поезда, который должен был пройти санобработку, загрузиться всем необходимым и через сутки снова отправиться туда, где гремят бои. Большая часть медперсонала и санитарные работники принимали участие в разгрузке и приёме раненых. Мы с санитаркой Любой несли носилки, на которых лежал человек в гражданской одежде, а рядом шла женщина в чине майора медицинской службы и несла в футляре этот аккордеон. Нам было интересно, кто этот человек, что сама майор медслужбы несёт его аккордеон? Одно было ясно, раз аккордеон, значит музыкант, а вот кто она ему? Когда закончилась разгрузка вновь прибывших, я, приняв дежурство, вошла в палату, чтобы сделать назначенные врачом уколы. Он лежал и тихо стонал, а возле него сидела та же женщина и, как мне показалось, собиралась уходить.

– Вот так-то, Зиновий Владимирович, – произнесла она, – завтра я снова ухожу в поездку, увидимся ли снова или нет, одному Богу известно! Так что, аккордеон цел и невредим, лежит у тебя под кроватью, остальное только за тобой! Поправляйся и снова на гастроли! – она наклонилась к нему, поцеловала и тут же ушла. А он с грустью смотрел ей вслед, как бы навсегда прощаясь с ней, и в это время у него по щеке скатилась слеза. Мне было очень жаль его. Тяжело смотреть, когда мужчина плачет! – Она глубоко вздохнула и продолжала свой рассказ: – Однажды он назвал меня «доченька», как видно, случайно, я отозвалась на его зов и после этого случая он меня всегда так называл. Видимо, ему было просто необходимо меня так называть. Ведь всю его семью, как мне было известно, мать, отца, жену и дочь семнадцати лет, расстреляли в Киеве, в Бабьем Яру, где были расстреляны и моя мама, и мой младший братик Саша. Моя мама была еврейка, а папа русский. Он погиб в первый месяц войны. Так что у меня с Зиновием Владимировичем была одна судьба! – она замолчала и в задумчивости глядела на аккордеон, который стоял у её ног.

– А кем ему приходится эта женщина, которая принесла аккордеон? – спросил Алексей.

– Эта женщина-майор, близкий друг его семьи – ответила Лидочка, оторвав взгляд от аккордеона. – Их семьи, жили в Киеве, в одной коммунальной квартире, дружили ещё задолго до войны, а теперь она начальник санитарного поезда, в котором оказался Зиновий Владимирович.

– А где его ранило? – спросил один из слушателей, у которого рука, ноги и вся грудь были в гипсе. Ведь он не военный, а артист? Если знаешь, то расскажи.

– А было это так. Зиновий Владимирович со своей прифронтовой бригадой, которая состояла из четырёх человек, ехали с концертной программой к бойцам, которые после длительных боёв расположились на кратковременный отдых. Немец тоже вымотался в многодневных боях и, как видимо, притих, ожидая пополнения. Машина двигалась по разбитой дороге, и артистов, которые находились в кузове, кидало из стороны в сторону, а когда уже приехали и начали готовиться к концерту, то со стороны немецких позиций было выпущено три снаряда. Кира Политаева – солистка, погибла, а Зиновий Владимирович был тяжело ранен. Двое других из этой концертной бригады остались целы и невредимы, как и аккордеон, который и вынуть из футляра не успели. Сначала Зиновий Владимирович попал в полевой госпиталь, а затем в санитарный поезд… А остальное вы уже знаете.

– А как это получилось, что его аккордеон оказался у тебя? – прищурив глаза, спросил Алексей.

– А ты не прищуривай свои масляные глазки! Не думай, что тут кроется любовная история или что другое! Нет! Здесь очень и очень печальная история, о которой мне тяжело вспоминать, – Лидочка вновь задумалась, но тут же продолжила: – Он всё время называл меня «доченька» и это уже не было просто так, для красного словца, а казалось, что он и в самом деле уверовал в то, что я его дочь и, видимо, это было ему просто необходимо, да и для меня он стал близким человеком. Ведь я, как и он, одинёшенька на свете и мне так не хватало близкого человека, которого могла бы я, хотя бы в мыслях, называть папой, – она замолчала, опустив взгляд туда, где стоял аккордеон.

– А что было дальше? – снова спросил Алексей, но уже без ухмылки и прищура глаз.

– Он уже пошёл на поправку, чему я была рада. Дважды к нему приходили актёры областной филармонии, и это придало ему сил и надежду, надежду на то, что он вскоре вернётся на сцену, а через два дня после их прихода, ночью у него случился тяжёлый инсульт. Утром я прибежала к нему в палату, где он лежал на спине с закрытыми глазами. Когда я подошла к его койке, он открыл глаза, узнал меня, и у него на лице появилась не то улыбка, не то гримаса, что он вот-вот заплачет. Ведь у него была полностью парализована левая сторона, рука, нога и лицо. Он поманил меня правой рукой, а когда я наклонилась к нему, то, еле-еле поняла, что он просит блокнот и карандаш. Я достала из тумбочки блокнот и карандаш, но он никак не мог удержать блокнот, чтобы в нём, что-то написать, держала этот блокнот я, где он написал, что дарит мне свой аккордеон, поставил дату, расписался и отдал мне. А через два дня его не стало. Он умер ночью, тихо, во сне. Хоронили его сотрудники филармонии. Я тоже была на похоронах и плакала, как плачут, прощаясь с самым близким и родным человеком. Ведь я своих родителей не хоронила, я их просто потеряла, и когда меня спросили, кем я прихожусь Зиновию Владимировичу, то ответила: «Дочь, я его дочь!» И отвернувшись, зарыдала. Теперь я часто хожу к нему на могилку, а когда подсоберу денег, то поставлю памятник и оградку. Вот и вся история этого аккордеона и его хозяина.

Алексей смотрел на Лидочку, словно увидел её впервые, и вдруг притянул её к себе и стал целовать, а она, упёршись руками в его грудь, освободилась от его объятий, приговаривая:

– Нет! Вы только посмотрите! Полез целоваться! Больно мне это нужно! – с наигранным возмущением проговорила она, хотя чувствовалось, что была рада этим поцелуям и, продолжая высказывать своё возмущение, расстегнула чехол аккордеона, вынула инструмент и поставила его Алексею на колени.

– Ну, играй, если можешь, а если нет, то унесу! – повторила она угрозу. – А может, ты и впрямь играть не умеешь, а только целоваться да балагурить? Ну, так как понимать? Обманул? Ну, признавайся!

– Ну, ну! – передразнил он Лидочку. – Попробую! Может, чего и сыграю! – рассмеявшись, ответил Алексей, медленно надевая ремни. Все с интересом следили за его движениями, решая вопрос: «Заиграет, или нет?» А он прошёлся сверху вниз и снизу вверх по правой клавиатуре, проверил басы и регистры, в глазах у него играли искорки радости и задора и, не удержавшись от похвалы, произнёс: «Чудесный инструмент!» – задумался, и вдруг заиграл «Чардаш».

Это довольно сложное музыкальное произведение вырвалось из-под его подвижных пальцев, завораживая слушателей, и чувствовалось, что играет не любитель, а в полном смысле слова – музыкант. В палату, на звук аккордеона, приходили те, кто мог самостоятельно передвигаться, они усаживались на койки по несколько человек и слушали, как играет Алексей. После «Чардаша» почти без остановки зазвучала мелодия песни «В землянке». Эта песня была всем знакома, её пели везде, её пела вся страна. Вот и теперь, в госпитальной палате, десятки голосов пели эту песню, да и не только здесь, где играл аккордеон. Песни звучали везде: пел, радовался госпиталь Великой долгожданной Победе! Одна песня сменяла другую, и вдруг зазвучал чистый, молодой альт, пела Лидочка, и слова этой песни, как бы вливались в душу каждого, кто находился в палате. «Тёмная ночь, только пули свистят по степи, только ветер шумит в проводах, тускло звёзды мерцают». В палате притихли, слушая, как она поёт. А она пела! Она была вся в песне, она жила ею, она переживала всё то, о чём она поёт!

А Николай Любченко ничего этого не видел и не слышал, он лежал в операционной на операционном столе в глубоком наркозе, где ему делали сложнейшую операцию, удаляя из легочной ткани глубоко засевший осколок. Операция длилась около пяти часов и когда Николая привезли в палату, то там уже не было ни Лидочки, ни аккордеона. Все лежали на своих койках, приготовившись к вечернему обходу, а когда обход закончился, то пожилая медсестра, Максимовна, как её называли в госпитале, делала всем процедуры, прописанные врачами.

Время безостановочно двигалось вперёд. День сменялся ночью, ночь сменялась днём и вот так, сменяя друг друга, наслаивались недели, а недели сливались в месяцы. Время шло, а с ним и многие в госпитале шли на поправку. Алексея предупредили, что если всё будет благополучно, то дней через десять он будет выписан из госпиталя.

Утром, приняв смену, в палату, толкая впереди себя столик со шприцами и медикаментами, вошла Лидочка. С шутками, да прибаутками, каждый получил свою порцию уколов и таблеток, а когда был сделан последний укол, Лидочка присела на койку Алексея, который с грустью глядел на неё.

– А что это ты загрустил, Алексеюшка? – улыбаясь, спросила она, а он, не ответив на её вопрос, продолжал глядеть на неё и вдруг, взяв её руку, тихо произнёс:

– Лидочка, выходи за меня замуж! Не гляди, что я инвалид, ведь я всё умею делать, при этом – я музыкант и без работы я не буду, не сомневайся! Мы будем счастливы вдвоём! Ведь я очень и очень тебя люблю, и любить буду всю жизнь, – Лидочка молчала и глядела на него, не отрывая глаз, в которых светилась жалость, радость и что-то ещё такое, какое бывает у людей, которые любят, но боятся в этом признаться.

– Ну, считай, что я согласилась, – засмеявшись, сказала она. – Но, для того, чтобы расписаться, нужна уйма времени. И я ещё думаю, что тебе, «казак молодой», заводить семью рановато! Вот так-то!

Лидочка звонко рассмеялась и собралась уходить, но Алексей удержал её и, держа за руку, говорил:

– Нет, нет! Ты не уходи, прошу тебя! Меня через несколько дней выпишут и уезжать мы должны вместе и только вместе! – он сжимал её руку, глядя на неё умоляющим взглядом, а она вдруг почувствовала, что пришло то, о чём она всё время мечтала и ждала с того самого момента, когда увидела Алексея. А он продолжал говорить: – Я продумал, как всё это устроить! Нужно попросить Натана Матвеевича, чтобы он уговорил начальника госпиталя вызвать представителя городского ЗАГСа для проведения нашего бракосочетания здесь, в палате. Это явилось бы величайшей поддержкой для тех, кто разуверился в своей жизни, и придаст им силу и уверенность в себе, в своём будущем, в том, что они тоже, будут счастливы, как и мы с тобой!