Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ну, добро! Вижу, что ты остаёшься при своём мнении, так что мне остаётся только провести очную ставку, доказать, кто прав и поставить точку в данном вопросе!

Он улыбнулся, поднялся и ушёл, а Николай остался лежать на койке, уйдя снова в свои тяжёлые думы. В палате нянечка проводила влажную уборку, а за окном шёл дождь и ручейки сползали по оконным стёклам, словно слёзы, которые собрались где-то там вверху и проливаются майским, ещё довольно прохладным дождём. Это было седьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Начался обход врачей. Николая предупредили, что уже с вечера его начнут готовить к операции, а пару часов спустя, снова пришёл майор. Он подошёл, молча сел на кровать, чувствовалось, что он чем-то обеспокоен, помолчал и, не глядя на Николая, проговорил:

– Ушёл, мерзавец! Ушёл! Везде обыскали, всё подобрал, никаких следов не оставил и ушёл! Ты был прав! – он повернулся к Николаю и продолжил: – Кто мог подумать, что за этим орденоносцем, за этим прилежным работягой скрывается враг с кровавыми преступлениями?! Эх! Не поверил я тебе, а теперь каюсь! Ну, ничего! Найдём! Давай, выкладывай, капитан, его особые приметы. Ты должен знать, ты ведь с ним в одной школе учился? Давай! Давай, думай, вспоминай! Время не терпит!

Он глядел на Николая, а тот медленно подтягивался к спинке кровати и уже сидя, подтолкнув под спину подушку, задумчиво проговорил:

– Приметы у него есть, правда немного, но имеются, – он замолчал и задумался.

– Ну, говори! Не тяни!

– То, что он хромает, я так думаю, это не примета, сейчас многие хромают. А шрам над бровью, который напоминает птичий клюв, так это, я считаю, неплохая примета. Такого шрама я ни у кого не видел. Вторая примета – заячья губа. Верхняя губа у него раздвоена, как у зайца. В школе за эту губу его «зайцем» дразнили. Видно, и бороду отрастил, чтобы скрыть свою метку, а особая примета, которую ничем не прикроешь, так это на левой руке, с внутренней стороны, сантиметров десять повыше кисти, имеется большое, овальной формы родимое пятно. Вот и все его приметы, которые я знаю.

– Ну, Николай! Ну, дружище! Удружил ты мне! Да это же такие приметы, которые не скроешь и не уничтожишь. Будем искать! И я не успокоюсь, пока не найду. Спасибо тебе, капитан.

Он пожал Николаю руку, выпрямился, козырнул и ушёл, а Николай остался сидеть на койке, облокотившись о спинку с подушками, с закрытыми глазами, охватив ладонями голову, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяя одни и те же слова: «Ушёл! Ушёл мерзавец, как змеюга уполз, от возмездия за свои кровавые дела!». И вдруг он услышал чей-то незнакомый голос: «Да разве он один ушёл? Ушли тысячи таких, как он! Ты что, не помнишь, сколько их было тогда, за городским кладбищем? Почти все ушли от возмездия! Почти все. А в Харькове, в Киеве, да во всех городах, где побывали фашисты, сколько их было, ты считал? Вот и он ушёл, как и тысячи ему подобных! Они растворятся в народной массе. Обзаведутся семьями, нарожают детей, а те, с молоком матери впитают в себя ненависть к стране, в которой живут. Проберутся в верха, на престижные должности и будут исподтишка рыть, рыть, подрывая устои этой страны. Ведь то, что произошло в твоём городе, это только эпизод той трагедии, страшной трагедии, которая прокатилась по твоей многострадальной Родине! Вспомни, что рассказывала свекровь мамы–Тони. Там тоже были такие, как твой Аркадий. А где они, где? Уверен, что и этого мерзавца не найдут!»

И вдруг Николай громко произнёс: «Найдут!». И, испугавшись своего собственного голоса, натянул на голову одеяло и перед ним начали возникать видения того незабываемого ужасного дня. Они проносились в его голове, давя и разрывая череп, он охватил голову руками, стараясь покрепче зажать её, но видения, не переставая, неслись, сменяя друг друга. И вдруг он явственно услышал жуткий хохот, это был хохот сошедших с ума людей, который он слышал там, на той поляне, за городским кладбищем. В голову вплеталось монотонное бормотание последней, перед смертью, молитвы. И Николай закричал. Его крик, заполнив всю палату и вырвавшись сквозь проём двери, понёсся по коридору. На крик прибежала медсестра и нянечка. С Николаем творилось что-то невероятное. Он метался на койке и уже не кричал, а хрипел, корчась в судорогах. Нянечка старалась усмирить его, но это ей давалось с большим трудом, он снова вырывался из её рук, хрипел задыхаясь, и продолжал метаться, и только тогда, когда медсестра сделала укол, он обмяк и вскоре уснул. А с рассветом ему приснился сон: во сне он увидел дымящиеся руины, среди которых полз Жора, а рядом с ним Артур. Они ползли к горящему зданию, которое вдруг рухнуло и накрыло их всей своей тяжестью. Вокруг всё пылало, гремело, взрывалось, и отовсюду неслись крики, и от этих криков Николай проснулся. И понял, что кричали в палате, где сейчас стояла тишина. Над Саниной койкой склонились медсестра, Натан Маркович и кто-то ещё, которого он видел впервые.

– Что случилось? – спросил Николай соседа по койке.

– Что случилось? Что случилось? Несчастье случилось! Саня повесился! Вот, что случилось!

– Как? Когда?

– Видать, ночью. Снял с культи бинт, привязал его к спинке кровати и свёл счеты со своей молодой жизнью. Не захотел жить вечным калекой. Эх! Жаль парня! – и он отвернулся к стенке, видимо стыдясь своих слёз. В это время в палату вошли два санитара, один из которых нёс свёрнутые носилки. Саню завернули в простыню, уложили на носилки и унесли. Ушли все, кроме нянечки, которая сворачивала постель, постель того, который ушёл в небытие. А раненые солдаты, всё время шагавшие рядом со смертью, привыкнув к ней, как к своей неизменной спутнице, теперь молча и тяжело переживали смерть этого искалеченного войной молодого человека.

За окном разгорался утренний рассвет восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. В этот день Николая готовили к операции и утром девятого мая его увезли в операционную, а вскоре с голосом Левитана в палату ворвалось сообщение о Победе, о том, что война закончилась и что Германия капитулировала. В палату вбежала медсестра Лидочка, которую обожали все, и своим звонким голосом произнесла, да не произнесла, а пропела: «Победа, Победа, Победа!» – и, покружившись в темпе вальса, присела, как бы невзначай, на койку Алексея, молодого и красивого лейтенанта, который был тяжело ранен в боях за Кёнигсберг (Калининград), а теперь уже шёл на поправку. Все знали, что Лидочка неравнодушна к нему, но старались не показывать и вида, что это замечают.

Раненые бойцы вслушивались в приятный баритон диктора, ловя каждое его слово и радовались тому, о чём мечтали там, на полях сражений. Там, где решалась судьба человечества, где с оглушительным громом орудийных залпов металась смерть, наступила тишина. Да! Это была величайшая радость для всей страны, но и была жгучая боль для тех, кто остался на всю жизнь калекой, и боль за тех, кто уже никогда не вернётся к своему домашнему очагу. Вот и нянечка, которая унесла Санину постель и теперь, сидя в небольшой комнате на узлах, таких же постелях, как и Санина, плакала. Она оплакивала своего погибшего мужа, сына и свою вдовью долю, долю миллионов таких же вдов, как и она, а радость носилась по всем палатам, одаряя всех своим магическим словом – «Победа!» – которую так долго ждали и, выстрадав, дожили до этого счастливого дня. Госпиталь гудел, как потревоженный улей. Все что-то говорили, стараясь высказаться, были слышны радостные возгласы и фронтовые песни.

– Эх, баянчик бы мне сейчас! – мечтательно произнёс Алексей, который уже не лежал, а сидел рядом с Лидочкой.

– Баянчик? А, аккордеон не хочешь? – рассмеявшись, спросила она.

– А чего, аккордеон ещё лучше, – ответил он.

– А ты что, умеешь играть? Если умеешь, то принесу!

– Так-то и принесёшь? Держи в обе руки, да покрепче, а то уронишь! – смеясь, отпарировал Алексей.

– А что будет, если принесу? Обнимешь, да поцелуешь? – тоже смеясь, спросила она.

– Обниму и поцелую!

– А не обманешь?

– Ну, что ты? Разве это похоже на меня? Но, что-то не верится, чтобы принесла!

Лидочка лукаво глянула на Алексея, поднялась и быстро пошла к выходу, а минут через десять вернулась, неся в футляре аккордеон. В палате воцарилась гробовая тишина, все ожидали, что будет дальше, а Лидочка поставила свою ношу возле кровати, сама села рядом с Алексеем, похлопала по футляру и с задором потребовала:

– Ну, обнимай меня и целуй! Немедленно! А то унесу!

– Давай, давай! Не робей! Обнимай, да целуй! – громко потребовали обожжённые войной люди, соскучившиеся по простой человеческой ласке, и когда Алексей несколько раз поцеловал Лидочку, зааплодировали, а он, держа её за плечи, спросил:

– Где это ты и у кого раздобыла этот инструмент? Или это твой? Так не верится!

– Почему «не верится»?! Он мой! Правда, у него был раньше другой хозяин, а теперь я его хозяйка!