— Уймись, свет! Кабы не тот ярыжка, Гаврила-то Михайлович с нами бы не поехал и про вторую медвежью харю мы бы не узнали. А теперь одно с одним увязалось, — вступился за Стеньку Семейка.
Деревнин сунул свое добро за пазуху, привесил обратно к поясу чернильницу, сел на коня и взял повод заводного.
— Нарветесь вы когда-нибудь, конюхи, — сказал на прощание. — Не век Башмакову вас защищать!
С тем и выехал из амбара.
Тащиться за кладом при всем честном народе не хотелось, темнело по летнему времени поздно, и потому и Стенька, и отец Кондрат, и даже Кузьма, которого, как человека надежного, пригласили ехать третьим и посадили править телегой, извелись, дожидаясь ночи.
Телегу с лошадью звонарь заблаговременно вывел из слободы и укрыл в рощице, да и сам там остался дожидаться, пока батюшка с земским ярыжкой прибегут.
Первым прибыл нетерпеливый отец Кондрат.
— Лопаты взял ли? Мешки? Фонарь?
— Все как велено.
— Прими — это баклажка со святой водицей.
Тут же появился Стенька с теми же вопросами. Сели в телегу, и отец Кондрат произнес торжественно и внятно:
— Ну, Господи благослови!
По дороге совещались — как лучше брать клад. Поскольку взять очень уж хотелось, решили, что Панкратьева родня — люди простые неученые, вряд ли клали сокровища с хитрыми заклятьями. В этом деле знатоком, как ни странно, оказался Кузьма.
— А то еще клад на дурака кладут — только дураку и дастся в руки…
— Утешил! — возмутился Стенька.
— А то еще на грешника кладут, или на девку, или на бабу. Или, скажем, есть возвратные клады. Ты можешь из него денег сколько нужно на время взять, разжиться, а потом взятое вернуть.
— А коли не верну?
— Он сам заберет, и с надбавкой. А то еще всякие заговоренные клады есть…
За такими разговорами и доехали до Ендовы, перекрестились на храм, и Стенька показал, куда поворачивать.
— И где же твой овин? — спросил, не умеряя голоса, отец Кондрат. Был он в таком нетерпении, что, кажется, голыми руками готов землю рыть.
— Потише, батюшка! — разом одернули его Стенька с Кузьмой.
— Овин нам ни к чему, я на опушке другую примету оставил, — сказал Стенька. — Нарочно с собой лоскутья брал. Зажигай, Кузьма, фонарь-то.
Неподалеку от рощицы достали из телеги весь землекопный снаряд, и отец Кондрат заблаговременно заткнул за пояс полы рясы.
Слюдяной фонарь давал свет не слишком яркий, но достаточный, чтобы видеть дорогу под ногами. Привязав кобылу с телегой на обочине, взяв на плечи лопаты, а мешки — под мышку, кладоискатели в указанном Стенькой месте углубились в рощицу и довольно быстро отыскали пень.
— Вот он, голубчик! — Стенька готов был оглаживать пень, как дородную бабу, да и отец Кондрат, кажется, тоже. — Овин днем сквозь кусты видно. Теперь — девять шагов…
— Постой, чадо. А ты свои шаги мерил? С чего ты взял, что твой шаг — аршин? — забеспокоился отец Кондрат.
— Ну, коли хочешь, пойдем вдвоем, — предложил Стенька. — Ты своими шагами мерь, я — своими. Увидишь — одно и то же получится. Панкратьева родня-то, чай, тоже не на торгу аршин для такого дела занимала, а шагами мерила.
Он взял фонарь, встал вплотную к пню и, считая шаги, пошел. Отец Кондрат затопал следом. Последним ковылял Кузьма.
Расхождение у них вышло в пол-аршина.
— Беда невелика, — сказал отец Кондрат. — Когда яму разроем, оно и незаметно будет. Ну, с Божьей помощью!..