— А мне-то? — спросил Кузьма. — Нешто не заслужил?
— Заслужил! — решил отец Кондрат. — Степа, поднеси Кузе!
Стенька, поднатужившись, приподнял бочонок еще выше, хотя уже держал его из последних сил, и то — кому доводилось обниматься с трехведерным бочонком, тот поймет…
— Прошибает! — сообщил, отведав, Кузьма. — Этот мед, поди, еще до смуты ставили. Ух, хорош!
— Ты-то что в этом понимать можешь? — спросил батюшка.
— А то и понимаю. Лучшие ставленые меды по сорок лет в земле соблюдаются.
— Чтобы не украли? — спросил Стенька.
— А черт его знает. Говорят, что чем дольше под землей выстаивается, тем духовитее и крепче. А почему, думаете, он такой густоты? В него нарочно рыбий клей добавляют. Карлук называется. Слыхивал я, что тот карлук раз в двадцать подороже осетровой икры будет!
— Стало быть, заготовил какой-то хозяин для внуков да и прикопал, чтобы детки не польстились раньше времени, — сделал вывод батюшка. — Может, того Панкратия тесть, а может, и кто иной. А бумажку-то не внуки, а мы отыскали. Вот любопытно — сколько за такой бочонок на торгу взять можно, за нераспечатанный?
— Рублей, поди, полсотни… — сразу посчитал Кузьма.
— Полсотни! Да в распечатанном еще сколько осталось!
И замерли все трое, складывая в головах ведра с рублями…
Утро только начиналось, но по летнему времени решетки на улицах поднимали рано. Поэтому сторож и не удивился телеге со спящим человеком на облучке.
Телега эта медленно проследовала по тихой улице замоскворецкой слободы. Кузьма, завернувшись в чугу, смотрел сладкие сны, и вдруг колесо попало в колдобину. Он встрепенулся.
— Люди добрые! Да где ж это я?!
Лошадь, которая оказалась сообразительнее звонаря, шла себе да шла, пока не остановилась перед воротами поповского дома и поскребла землю правым копытом — впусти, мол, хозяйка, а то груз у меня совсем бесчувственный…
Кузьма, кое-как опомнившись, попытался, не слезая с телеги, достать костылем до ворот и постучать. Это ему не удалось, и тогда он с грехом пополам слез.
— Хозяйка! Матушка Ненила! Вавила! Отворяйте! Батюшку привез!
Отворила, понятно, не сама попадья, а работник.
— Где ж вы пропадаете! Хозяйка всю ночь не спит, убивается! Степанова жена прибежала, вместе сидят, друг дружку утешают! Заводи кобылу скорее!
— С-с-сам зав-в-в-води! — с трудом выговорил Кузьма. — А мне бы…
И, выписывая загогулины почище тех росчерков, что с великим трудом осваивал Стенька, побрел почему-то не в дом, а к хлеву. Работник хотел было его окликнуть, да догадался — у хлева и конюшни общий сеновал, вот туда-то и мечтает добраться звонарь. Да не удалось — сел все-таки наземь задом и проворчал что-то, на молитву вовсе не похожее…
Кобыла сама вошла на двор и стала. Работник взбежал на крыльцо, стукнул в дверь.
— Выходи, матушка! Привезли!
Матушка Ненила, Наталья и обе поповны, Соломия и Степанида, загомонили за дверью.
— Ах, привезли! Ах ты, Господи! Ах, шагу ступить не могу!..
Обалдевший за ночь от бабьих и девичьих причитаний работник поспешил вниз — распрягать кобылу. И следом за ним по лестнице затопотали, голося, страдалицы.
Они окружили телегу — да и шарахнулись от нее. Было таки от чего — там лежали два длинных и неподвижных тела, оба — на спине, как покойнички, и лица закрыты у одного — чугой, у другого — рогожей.
— Убили-и-и!!! — заголосила попадья, сдергивая чугу.
Она увидела лицо благоверного своего — можно сказать, неживое, изгвазданное засохшей черной кровью. Борода — так и вовсе той кровью пропиталась. Точно так же отшвырнула в сторону рогожу и Наталья.