— Знаешь что, Данилка? — сказала Настасья. — Тебе усы поскорее отрастить нужно. Вот те крест — нужно!
— Сам знаю, — буркнул парень.
Усы с бородой расти пока что не желали, и будь он хоть малость попригожее лицом — на конюшнях задразнили бы красной девицей.
— Ничего ты не знаешь! Ты рожу свою последний раз когда видел?
— А чего на нее глядеть?
— Да уж… — Настасья прищурилась, и Данилка понял, что сейчас будет сказано ехидное словечко. — На твою рожу и санникам, поди, глядеть опасно — с перепугу биться начнут, оглобли поломают. А вот отрастишь усы…
— Да сдались тебе мои усы!
— …и девки тебя любить будут!
Она усмехнулась.
— Нужны мне больно эти девки… — соврал Данилка.
— Постыдился бы! — явно намекая на Федосьицу, упрекнула она. — У тебя, куманек, рожа кривовата. А коли отрастить усы да по-умному их подстричь, то они эту кривизну уберут.
— Это как — кривовата?
Данилка и впрямь гляделся в зеркало или в воду так редко, что от раза до раза успевал забыть собственный образ.
— Малость набекрень, — объяснила Настасья. — Ну, недосуг мне с тобой. Еще раз — за помощь благодарствую! Прощай, куманек! Гляди, когда вернусь — чтоб усы были!
Она отступила и, пятясь, глядела ему в глаза, и вдруг зачастила пронзительным скоморошьим говорком:
— Вейся, усок, завивайся, усок! То не беда, что редка борода: был бы ус кольцом — обнялась бы с молодцом!
— Да будет тебе! Разгулялась! — с беспокойством молвил Третьяк. — Спасибо вам, люди добрые! Лучка, Филатка, кланяйтесь, да и поедем себе подобру-поздорову!
— Делом бы лучше занялись… — Озорной громко вздохнул, понимая, что скоморохи неисправимы, и с высоты конского седла перекрестил ватагу.
В Москву въехали на рассвете. Деревнин звал было к себе, но Озорной так на него глянул — подьячий все понял.
Семейка предложил одно местечко — кто-то из его дальних родственников зерном торговал, так по летнему времени амбары пустыми стояли. Поехали туда, забрались незаметно в амбар, завели туда лошадей и тележку с лежащим Желваком и наконец-то по-настоящему сняли крышку с котла.
— Опись составить надобно, — строго сказал Деревнин. — И, с ней сверяясь, делить.
— Опись — это всегда полезно, — шепотом согласился Богдан.
Колену малость полегчало — всю дорогу Желвак растирал его до жара.
— Заодно и поглядим, что Бог послал! — согласился Озорной.
Чернильница у Деревнина, как всегда, болталась на поясе, он так к ней привык, что, наверно, только в бане и расставался. Перо и бумагу подьячий тоже с собой всегда имел. За писца посадили Семейку. Подстелили епанчу и начали…
— Ну, благословясь! — Деревнин сунул руку в котел и стал вытаскивать, что попадалось. — Крест золотой с мощами, на нем три бирюзы, да два червца, да два жемчуга. Далее — в коробочке серебряной… Погоди…
Он принялся считать перстни, а конюхи зачарованно на них глядели.
— Тридцать один перстень с алмазами, а иные с яхонтами и с бирюзами. Да две запоны золотые, в одной, погоди…
Он поднес запону поближе к глазам.
— Мужик с бабой, что ли? Пиши — два человека, а в другой — птица, и обе с жемчугом… Еще — пуговицы жемчужные бурмицкие…