— Там же у нас тележка есть! — вспомнил Данилка. — Этот аспид меня на тележке привез! Там она и осталась!
Тут Семейка с Озорным переглянулись и молча вскочили на коней.
— А что? — не понял Данилка.
— А то! Козла в огород пустили! — рявкнул Озорной и шлепнул коня плетью, не сильно, а чтобы понял необходимость сразу взять в намет.
Семейка поскакал следом.
Конюхи угадали — Деревнин, расставшись с Быком, закинул котел в тележку и поспешал не к Москве, а совсем в иную сторону, к Пушкину.
— С дороги сбился, свет? — полюбопытствовал Семейка, обогнав тележку и поставив своего бахмата поперек пути.
— Заворачивай оглобли, сучий сын, выблядок! — приказал не любивший тонкого обхождения Тимофей.
Делать нечего — подьячий покорился…
— Вот ведь приказные крючки, крапивное семя, ироды и страдники, прости Господи, — ворчал Озорной, сопровождая тележку. — Вот только недогляди за ними!..
Завести лошадь с телегой узкой тропой на поляну не удалось, и крепкий Тимофей на плечах вынес товарища к дороге. Лучка с Филаткой, не зная, как еще проявить благодарность, наломали на обочине веток, уложили в тележку, прикрыли епанчой Деревнина — и получилось довольно удобное ложе, куда с большим бережением и взгромоздили Желвака.
Данилке Озорной велел возвращаться к харе и забрать двух оставленных коней — того, что был под Деревниным, и другого, заводного, которого подьячий привел для Стеньки.
Парню очень не хотелось глядеть на свежую могилу.
— Ничего, свет, Бык наверняка дерном все прикрыл — ты и места-то не найдешь, — сказал, догадавшись, Семейка.
Светало.
Данилка нашел нужное место, въехал в лес и какое-то время таращился на деревья, пока не увидел медвежью харю. Она тупо глядела в просвет между стволами — на могилу кладознатца.
— Ну, довольна? — спросил Данилка.
Пока еще руки не были заняты поводьями двух заводных коней, он, как Семейка, с седла залез на дерево. Правда, ему было труднее — он прихватил с собой деревнинскую пистоль. И, примерившись, принялася срубать с дерева приколоченную харю.
Видать, она и впрямь торчала тут со шведского времени — в три удара парень избавил дерево от этого сомнительного украшения.
Прыгать сверху в седло, как Семейка, он побоялся — еще отобьешь себе, чего доброго, наиважнейшее. Но дал себе слово, что и эту науку освоит.
Когда он с конями вернулся, скоморохи прощались с конюхами. Были у них какие-то надежные люди в Ростокине — туда они и собрались, там и решат, как быть дальше. Может быть, даже, не заходя в столицу, двинутся к Ярославлю или иному городу, к той же Вологде, во всяком случае — на север…
— Больше с кладознатцами-то не связывайтесь, — поучал Тимофей. — А то вдругорядь вас выручать придется.
— Да какой из Гвоздя кладознатец! — воскликнула Настасья. — И не за кладом мы шли! Мы его самого заместо клада закопать хотели!
— Рыла свинья тупорыла, белорыла, весь двор перерыла, вырыла с полрыла! — вдруг звонко зачастил Третьяк, а Филатка ответил ему еще звонче, еще бойчее:
— Свинья тупорыла, весь двор перерыла, вырыла полурыло, до норы не дорыла!
— Бр-р! — невольно встряхнулся Данилка, а Тимофей махнул рукой — чего, мол, со скоморохов возьмешь: святое дело, кладоискательство, и то извратили, обсмеяли…
— Ну, прощайся, свет, с кумой, — сказал Семейка.
Данилка соскочил с Голована.
Настасья подошла совсем близко — казалось, еще шаг, и к его груди припадет. Остановилась, поглядела в глаза, губы чуть приоткрылись…
И у него тоже!..