— Сколько? — спросил писец.
— Пиши — мешок, — подьячий выложил на епанчу мешочек фунта на полтора. — Рукавки замшевые, подложены горностаем, по запястьям шито золотом с шелками, по узору низано жемчугом…
— С боярина какого, поди, сняли, — заметил Богдан. Вроде и горло у него стало отпускать.
— Часики… — Деревнин внимательно разглядел находку. — У них гайтан и кисть серебряные, ворворка жемчужная.
— На шее, что ли, носить? — удивился Данилка.
— Сдается, что так. Ну, как в сказке — три пуда жемчуга! Все это добро до обеда не счесть…
Деревнин потянул за край и вытащил что-то вроде куска белой бугорчатой ткани.
— Ожерелье жемчужное! Пиши — в два вершка шириной, низано в рефид, четыре пуговицы золотые… Или золоченые? Не разобрать. Еще ожерелье, еще… И с изумрудами! Ворворки жемчужные — с девичьих косников или с боярских стульев, не понять…
— Откуда у инокинь дорогие косники? — спросил Данилка. — Им же не подобает.
— Им-то не подобает, да тот, кто их порешил, мог в котел и другой своей добычи подсыпать, — объяснил подьячий.
— Видать, те налетчики обет дали — брать лишь жемчуг! — догадался Богдан. — А что? Не так уж и глупо.
— А тут уж чуть ли не россыпью, — заглянув в котел, заметил Семейка. — Доставай, Гаврила Михайлович!
Деревнин вынул полоску шириной в вершок, снизанную шахматным порядком.
— Что это? — спросил Данилка.
— А это уж спорки пошли. Которое — запястье от станового кафтана, которая сетка — с ворворки спорок, и прочее… — Деревнин стал раскапывать жемчужные залежи да вдруг дернулся, сунул палец в рот и отсосал капельку крови. — Тьфу, будь ты неладна!
— Кусается? — развеселился Богдан.
— Да там занозки, какими бабы убрусы на голове закалывают! Все с жемчужными головками!
— Переперки, что ли?
— Да не все ли тебе равно? Моя Марковна их занозками зовет, дочка — переперками, мало ли что эти бабы еще вздумают!
— Ты это Игнашке Серебрянику скажи, — посоветовал Богдан. — Человек в год окладу семь рублей жалованья получает да кормовых по шесть денег на день и пишется в Серебряной палате переперщиком, он их сотнями мастерит. Знаешь, сколько верховым боярыням и прочему бабью этого добра надобно?
— Да что вы все про баб? — возмутился Данилка. — Давайте дальше котел разбирать!
Деревнин потянул и достал странное — вроде и широкое ожерелье, да кривое, и с одного краю большая дорогая серьга подвешена.
— Порвалось, что ли? — удивился он.
Но кончиков нитей, с которых ссыпался бы крупный жемчуг, не обнаружилось.
— Что за диковина? — Желвак тоже внимательно разглядел находку.
— Нехристи вы! — сказал дотоле молчавший Тимофей, забрал у Богдана странноватое ожерелье и благоговейно приложился к нему устами. — Все еще не догадались?
Конюхи и Деревнин принялись переглядываться и пожимать плечами.
— Обетная работа это, я такие в обителях видывал, — объяснил Озорной. — На иных образах оклады из золота и серебра с припаянными каменьями, а иным женки из жемчуга нижут и прикрепляют. Это Матушки-Богородицы нимб!
— Что же серьга одна?
— А на иконе голова Матушкина вот так, бочком, повернута, одно ушко лишь и видно. Вот и нимб так снизали, чтобы намалеванный прикрыть.