— И то верно…
С кладом возились, пока в животах не забурчало. Опись вышла знатная — на двенадцати листах.
— Ну так что же, делим? — Подьячий только что слюни не ронял. — Кто самый младший — бери для почину!
И указал на кучу жемчуга, раскинувшуюся посреди епанчи.
Данилка выбрал перстенек с белой финифтью и лазоревым яхонтом.
— Что так-то? — спросил Деревнин. — Этот перстень рублей в шесть, хоть бы другой взял — вон, с червчатым яхонтом и чернью, а то хочешь — запону золотую возьми.
— Да мне этот полюбился… — Парень смотрел на самоцветы в недоумении. Он понимал великую цену клада и в то же время словно ангел-хранитель удерживал его руки.
— Ты, Богдан, прости, не знаю, как по батюшке?
Желвак приподнялся на локте.
— А так по батюшке, что как пошлю я тебя сейчас по матушке, что…
— Ты что, Богдаш? Ты что, свет? — перебил его Семейка. — Он же не со зла!
— Знаю я — не со зла…
Тимофей, который все это время усердно думал, вдруг сгреб края епанчи и сделал большой узел с ушами.
— Этот жемчуг кровью полит, счастья он никому не принесет, — сказал он. — Коли делить, так вам свои доли — в ближайший храм отнести и заказать молебны всем во здравие. А коли изволите мне мою долю выдать, я ее к Троице-Сергию свезу, пусть будет за меня вкладом.
Семейка и Богдаш тревожно переглянулись. Уже не впервые Озорной собирался надеть на буйную голову клобук.
— Нет, — сказал Богдан, и сказал твердо. — Делить мы ничего не станем, а все разом в Божий храм отдадим. Пусть там тот жемчуг от крови очищается.
— Можно и так, — согласился Семейка.
— Быть по сему! — подтвердил Данилка.
И сразу на душе полегчало!
— Да что ж вы святее патриарха быть задумали? — удивился Деревнин. — Ну, пожертвуйте на храм половину! А половину-то поделим меж собой!
— Это он к тому клонит, что свою долю получить желает, — догадался Желвак. — Что, светы, оплатим подьячему его труды?
— Он этой ночью такое сотворил, что сто грехов с него спадут, — одобрил убийство кладознатца Семейка.
— Коли рука у него подымется взять церковное добро, из-за которого невинные люди погибали, пусть берет, сколько зачерпнется, — таково было мнение Тимофея.
— И церковь-то за услуги платит, — напомнил Гаврила Михайлович.
— Бери, свет, сколько возьмется, — подтолкнул его к узлу Семейка, — да помни, это тебе и за помощь, и за то, чтобы язык за зубами держал.
— Я себе не враг!
И точно — Деревнин меньше всего хотел, чтобы о его похождениях с конюхами, скоморохами и, прости Господи, чуть ли не налетчиками стало известно в приказе. Завистников много — тот же Колесников, проведав, что товарищ разжился дорогим жемчугом, мог донести дьяку да и такого от себя сочинить, что Деревнин рад будет отдать жемчуг да и своего кровного добра в придачу немало, лишь бы избавиться от неприятностей.
Подьячий сунул руку в узел, захватил полной горстью, потянул — вытащил дорогие часы, с луковицу величиной, на серебряном гайтане и с жемчужной кистью-ворворкой, оправленной в серебро, и при часах — широкое жемчужное ожерелье с золотыми пуговицами. Больше — не получилось. Но и этого за услугу было немало.
— А теперь ступай себе с Богом, подьячий, — прямо сказал Озорной.
— Да ярыжке тому передай — еще раз встречу, не обрадуется! — добавил Данилка.