Оказалось, что ломать впотьмах деревья — дело безнадежное. Топора, естественно, с собой не взяли — кто же ходит по клады с топором? — а одними руками гнуть тонкий и упругий ствол — морока. Перепробовав несколько непокорных деревьев, Стенька отыскал все же одно хиленькое, сломил и приволок. Поскольку его край сундука или гроба, чего — пока непонятно, был открыт больше, то он и взял самодельную слегу, затолкал конец в нарочно подкопанную землю и, примостив середку на край ямы, навалился на другой конец.
То, что скрывалось в земле, оказалось легче, чем полагал Стенька, и выковырнулось разом. Он даже шлепнулся наземь от усердия.
— Ты чего это! — возмутился отец Кондрат, и тут до Стеньки дошло — батюшка-то еще копает, а у него уже что-то выскочило наземь.
— Их тут два… — почему-то шепотом сообщил Стенька. — Два сундука! Тебе и мне!
— А я? — возмутился Кузьма.
— Да ну тебя! — Отец Кондрат кинулся смотреть, что там высвободилось из земляного плена.
В свете фонаря все увидели на дне ямы черное, округлое, но не слишком большое. Стенька залез в яму, охватил это диво и приподнял.
— Батюшки — бочонок!
— С золотом… — без голоса прошелестел отец Кондрат и вдруг заорал что было сил: — Господи! Да коли золото — обет даю! Храм новый отстрою! Иконостас поновить велю!
Стенька с натугой поставил бочонок на край ямы и выбрался наружу.
— Вот и сподобились, — благостно произнес он.
— А я-то! — сообразив, что бочат в яме два, возопил отец Кондрат. — Степушка! Давай сюда слегу!
И второй бочонок выволокли на поверхность.
Кузьма стоял над ними с фонарем, как деревянный болван. Видать, обиделся, что не протянулось к кладоискателям из ямищи ни одной когтистой лапы.
— Золото, серебро, жемчуг! — перечислял отец Кондрат. — Камни самоцветные, кубки золотые!.. Сбивай, Степа, обручи!
— А чем?
И точно — не лопатой же…
Только это и спасло содержимое бочат от превеликой беды. Да еще Кузьма, в котором проснулись рассудок и речь.
— Да коли обруча сбить — как вы содержимое-то домой повезете? Половину по дороге растеряете! Уж лучше дома — холстину подстелить да на нее и вывалить!
Стенька и батюшка переглянулись.
— Хоть краешком бы глаза!.. — чуть не плача, произнес Стенька.
Имелся в виду его плотский, внешний, синий, в длинных ресницах глаз. А был еще и внутренний — перед ним мельтешили картины одна другой краше. Стенька видел себя в боярских санях, выстланных медвежьей шкурой, да не черной, а самой дорогой, какая только бывает, — белой! Стенька видел своего белого статного возника, в те сани впряженного, сплошь увешанного лисьими хвостами, а на хомуте — две связки соболей, крупных, мохнатых! Он и руку свою успел разглядеть, все пальцы были усажены перстнями, с яхонтами червчатыми и лазоревыми, со звездочками алмазными!
Примерно такие же картины рисовал внутренний живописец отцу Кондрату. Только на нем были ризы, до такой степени расшитые жемчугом, что итальянского бархата под ним и не разглядеть было. Возник и сани представились примерно такие же, только Стенька ехал людей посмотреть да себя показать, а батюшка Кондрат — служить в Успенском соборе в день тезоименитства государева!
— А коли затычку вытянуть? — спросил батюшка так же жалобно. — Ведь вывалится хоть какая мелочишка?..
Стенька стал искать в обсмоленном бочонке затычку и нашел. Только, чтобы мелочишка высыпалась, пришлось перевернуть бочонок — вверх-то, поди, сыпаться не станет!
Обламывая ногти, Стенька взялся, попробовал провернуть — с превеликим трудом сдвинул, а может, и не сдвинул, а показалось.
— Ну, ну?.. — шептал отец Кондрат. — Господи, благослови! Святой Никола, помоги! Святая Настасья Узоразрешительница, пособи!..
— Кузьма, у нас веревка есть? — спросил, умаявшись, Стенька.
— Да уж найдется!
Пока Кузьма добывал веревку, Стенька расковырял засапожником смоленую древесину вокруг затычки.