Троицкая дорога была пряма, как стрела, если не свернуть, то его могли преспокойно гнать чуть ли не до самой Москвы. А там — городские ворота, стража, там те, с кем Гвоздю встречаться не с руки.
Налетчик повернул коня и помчался в сторону Тайнинского. В двадцати саженях от развилки он опять повернул, въехал в лес, спешился и пошел первой подвернувшейся тропой назад, разумно рассудив, что такого решения от него никто не ожидает…
— Да вылезешь ты оттуда?! — крикнул Семейка.
Данилка наконец дал волю Головану, и тот вынес его на дорогу. Тут же парень подтолкнул Бахмата каблуками, и бахмат вновь пошел наметом. Семейка с той же стороны объехал пытающегося встать коня и, даже не взглянув на неподвижно лежащего налетчика, поскакал следом.
Когда подъехал Тимофей, конь уже утвердился на ногах и тряс головой, пытаясь высвободить поводья. Но они были придавлены к утоптанной земле неживым телом. Падая с коня, налетчик проскользнул рукой в петлю повода, да на эту же руку и рухнул…
Данилка, держа над головой пистоль, исправно проскочил развилку и не сразу сообразил, что копыта Гвоздева коня перестали стучать. Когда Семейка нагнал его, он уже разворачивал Голована.
— Что, упустили, свет? — спросил Семейка.
— Упустили, черти?! — с тем подъехал и Тимофей.
— Черта с два его ночью в лесу поймаешь, — отвечал Семейка, ни на кого не взваливая вину за неудачу.
— Да чтоб он сдох без покаяния! — грянул Тимофей.
— Эй! Сюда! — зазвенело за деревьями. Голос был женский, сочный, певучий.
— Кто там орет?! — осведомился Тимофей, а Данилка уже знал и устремился на звук.
— Богдан Желвак! — отвечала незримая девка.
— Желвак?! А что с тобой такое поделалось, коли ты по-бабьи заверещал?!
В лесной чащобе грянул хохот. И сразу же Семейка, Данилка и Тимофей услышали, как по тропе бежит к ним человек. Через миг увидели сквозь листву факел. Еще чуть-чуть — и появился юный скоморох Филатка.
— Признали, нет? — спросил он, подняв факел так, чтобы конные могли разглядеть лицо.
— Признали! — бодро отвечал Данилка. — Как вы про Желвака-то прознали?
— Ты спроси, как он про нас прознал!
Филатка повел конных на поляну, являвшую вид ратного поля после побоища. Лежал, опираясь на локоть, Третьяк, а Лучка придерживал его за лоб — после удара, на время лишившего сознания, скомороха мутило. В трех шагах раскинулось тело того налетчика, которого приколол медвежьим ножом Богдан. Сам Богдан сидел рядом и растирал ногу, а рядом стояла, не зная, как помочь, Настасья.
— Жива, кума? — кинулся к ней Данилка.
— Твоими молитвами! — огрызнулась она. — Кабы не этот молодец, пропали бы мы все четверо!
— А где Томила?
— А Томила в «Ленивке» пьет. Не пошел с нами Томила! — Вдруг Настасья улыбнулась так, что в глазах у Данилки сразу же встал образ волчьей оскаленной пасти. — Ничего! Господь все видит! Господь предателей-то не любит, куманек! Самого предали — и этого греха он не прощает!
Семейка соскочил и сразу оказался на корточках возле Желвака.
— Что с ногой-то?
— Зашиб, — без голоса отвечал Богдаш.
— Не поломал? — Семейка прощупал сквозь порты колено и голень, в двух местах Богдаш зарычал, но это действительно был лишь нехороший ушиб.
— На коня влезть сможешь?
Богдаш пожал широкими плечами.
— Вдвоем усадим, — пообещал Озорной, соскакивая наземь. — Держи под уздцы, Данила. Сейчас мы его под мышки, он здоровой ногой в стремя…