— И все это дело с кладом так промеж нас и останется, — сказал парень.
Это было как раз то, чего хотел услышать подьячий. Ведь коли сдавать кладознатца в Земский приказ — так и клад, пожалуй, с ним вместе. А клад хоть и в лесу найден, однако неизвестно, кому тот лес принадлежит, ведь вдоль Троицкой дороги много сел, и хозяин леса, узнав про находку на своей земле, наверняка с челобитной заявится!
— Черт с вами! — Он перехватил пистоль дулом вперед, да и встал в пень…
Деревнину доводилось губить людей, да только иначе — оговору ход давал, хитро составленной челобитной. А напрямую, чтобы пулей в сердце, — такого не было.
Семейка подпихнул кладознатца поближе.
— Не тяни, свет, — негромко, как всегда, сказал он. — Сунь ему дуло в ухо, да и спускай курок!
— Не то сам рад не будешь, — добавил Озорной.
Деревнин повернулся к Быку, как бы в надежде на помощь.
— Потом, коли хочешь, панихиду вели по нему отслужить, — посоветовал Бык.
Данилка же отвернулся.
То, что он придумал, внезапно воплотилось, и ему сделалось не по себе…
Он услышал крик и выстрел.
— Царствие тебе небесное, Абрам Петрович, — сказал Бык. — Хотя это-то как раз — вряд ли…
Данилка повернулся.
Семейка так ловко подставил кладознатца под выстрел, что тот свалился в яму, откуда добыли клад.
— Бери-ка лопату, свет, — велел он Данилке. — Тут ему самое место.
— Сам эту землю кровью полил, сам в ней пусть и лежит, — добавил Тимофей, нагибаясь за второй лопатой.
Бык взял у потрясенного собственным деянием подьячего пистоль и собрался было бросить ее в яму, к мертвому телу.
— Погоди! Это нам пригодится, — сказал Семейка. — У нашего младшего оружия нет — вот и будет ему подарок. Для наших дел — в самый раз. Бери, Данила. Бери, свет.
Он забрал у Быка пистоль и протянул парню.
Только что это оружие осуществило его мысль — поразило убийцу. Ствол еще дымился.
Где-то далеко, в Москве, спал в колыбели, а может, пищал противным голосом, как это умеют младенцы, крошечный парнишечка, родившийся сиротой…
Может быть, однажды он узнает, что за его отца рассчитались?
Только мысль о младенце и укрепила руку Данилки, когда он взял тяжелую, снабженную бердышным лезвием, пистоль. Только мысль о том, что оружие послужило справедливому воздаянию.
— Держи крепче! — велел Тимофей. — А вот тебе еще подарок.
Он протянул череном вперед широкий нож с одним лезвием, закругленным и чуть изогнутым к острию.
— Подсаадачник, что ли? — спросил Семейка. — Жаль, что без ножен. Бери, брат Данила, владей! Коли уж ты от этого ножа не погиб — он тебе и удачу принесет.
И тут издалека прилетел голос.
Узнать его было невозможно — когда человек так орет, родная мать не признает. Но этот обезумевший голос звал поочередно Тимофея, Семейку и Данилку, и напоследок он истошно приказал:
— Нав-пе-рей-мы-ы-ы!!!