Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В августе эскадра английских кораблей атаковала торговый конвой, но атака была отбита. В том же месяце флотилия под командованием графа Сэндвича задержалась у берегов графства Саффолк в результате плохо налаженного снабжения продовольствием, а затем провела следующие несколько недель, выслеживая голландские корабли в условиях шторма и дождя. Несколько кораблей захватили, но, когда трофеи распределили между адмиралами, в адрес Сэндвича посыпались обвинения в обмане и воровстве. Ему так никогда и не удалось доказать ложность обвинений, да и весь военный флот, казалось, погряз в коррупции. Графа сняли с должности и отправили в качестве посла в Испанию. Позже, в том же году, когда английские корабли стояли на ремонте, несколько голландских судов вошли в устье Темзы и заблокировали его. Блокаду сняли только тогда, когда болезни и нехватка продовольствия заставили голландцев вернуться домой. Эта блокада отразилась на величине налогов и нестабильности торговли, которые уже затронули коммерсантов. Внешняя торговля серьезно сократилась вследствие войны в открытых морях, торговля на Балтике упала практически до нуля. Производство шерсти, главного продукта английского экспорта, тоже снизилось. Война, начатая ради торговли, превратилась в войну, губительную для торговли.

Однако на улицах Лондона объявилась куда более страшная опасность. В дневниковой записи от 7 июня 1665 года Сэмюэл Пипс описал «самый рискованный день в [его] жизни»: «Сегодня, совсем того не желая, я увидел на Друри-Лейн два или три дома, отмеченные красным крестом на дверях и надписью “Господи, помилуй нас” – знак весьма печальный. Мне впервые в своей жизни довелось видеть такое, насколько помню. Я сразу стал думать, а не болен ли я и как я пахну, поэтому пришлось купить табаку, чтобы нюхать и жевать. Это избавило от опасений».

В Лондон вернулась чума. Инфицированные дома закрыли, жертвы зачастую оставались внутри, и на дверях рисовали красный крест высотой в 0,3 метра. Пипс купил табак в качестве терапевтической меры предосторожности.

Наступило время риска и жуткого страха. Первыми признаками болезни были «пятна» на коже, через три-четыре дня на теле появлялись «бубоны», или карбункулы, и, если они не нагнаивались, смерть становилась неизбежной. Многих больных привязывали к постели, когда они начинали бесноваться.

«Чумные подводы» ездили по улицам и переулкам с грудой трупов, чтобы выгрузить их в одну из многих ям, выкопанных для этой цели. Сообщалось, что еще живые страдальцы сами бросались в эту кучу мертвых. Некоторые лежали на улице, мертвые и умирающие. Другие, стеная, уходили в поля, окружавшие Лондон. Кто-то запирался дома, а те, кто рисковал выйти на улицу, со страхом смотрели друг на друга: «Еще не умер?» – «До сих пор жив?» Одни отчаянно пели, танцевали и пьянствовали в разнообразных сборищах. Другие, напротив, впадали от отчаяния в ступор. Ходили слухи, что повсюду бродят демоны в человеческом обличье (их называли «пустыми людьми») и все, кого они встретят, скоро умрут.

По улицам шатались предсказатели и фанатики, выкрикивая свои угрозы и предостережения. Один из них ходил голым с кастрюлей горящих углей на голове и призывал на грешный город кару Господню. В обжигающе жаркие июль и август чума еще сильнее распространилась. Главные дороги Лондона заросли травой. В сентябре трое суток поддерживали горение костров из угля, по одному на каждые двенадцать домов. Однако это не принесло результата. Каждую неделю списки погибших пополнялись на 10 000 человек. Казалось, вскоре в городе никого не останется. Но в начале декабря эпидемия отступила, и новый год ознаменовался возвращением многих лондонских семей, которые в панике покинули город. По разным подсчетам, умерло около 100 000 горожан.

Новый, 1666 год сулил несчастья. Это число давно считали угрожающим, возвещающим о пришествии Антихриста; для некоторых оно означало пламя Апокалипсиса. В своей латинской форме MDCLXVI число уникально, поскольку включает по одному разу каждую римскую цифру в обратной последовательности. Солнечное затмение в начале июля того года убедило многих, что приближается конец света.

Прогнозы нигде не предвещали ничего хорошего. Король Франции подписал договор с голландцами и в начале года объявил войну Англии. На самом деле он не помогал своему новому союзнику, но французское вмешательство усилило тревогу общества по поводу ведения военных действий. Денег не было, и государственный казначей, 4-й граф Саутгемптон, спросил Сэмюэла Пипса, служащего Военно-морского ведомства: «Что вы хотите, чтобы я сделал? Я за свою жизнь отдал все, что мог. Почему бы народу не дать взаймы свои деньги? Почему бы им не поверить королю, как когда-то Оливеру?» Упоминание об успехе Кромвеля любопытно. Страна не получила пользы, не приобрела существенных выгод от безрезультатных и бесславных сражений с голландцами.

В любом случае голландцы по-прежнему оставались грозным противником. Битва в начале июня у фламандского и английского берегов продолжалась четыре дня, и в результате англичане потеряли вдвое больше кораблей и людей, чем неприятель. Обе стороны довели друг друга до истощения, и, как сказал один английский командир, «они были так же рады освободиться от нас, как мы от них». Это был отчаянный и кровавый бой, в котором погибло 6000 англичан. Многих из них нашли плавающими в море. Они были одеты в темные «воскресные одежды» – вербовщики забрали их в солдаты на выходе из церкви с воскресной службы.

Неделю спустя пришли известия, что французы захватили колонию Сент-Китс. Людовик XIV решил принять более активное участие в морской борьбе и приказал своему флоту выходить в море. Такое развитие событий убедило многих, что правительство и король находятся на грани свержения. Однако сражение в конце июля предоставило возможность для некоторого торжества: английский флот преследовал убегающих голландцев в Северном море около тридцати шести часов. Перед началом схватки раздался клич: «Если мы не разгромим их сейчас, то не сделаем этого никогда!» Но все участники уже устали от войны, которая будет продолжаться еще целый год.

Лондон не избежал нового кошмара. После беды с чумой небольшая труба пекарни на Паддинг-Лейн дала начало катастрофической силы пожару, который пожрет огромную часть города. Было самое начало сентября 1666 года. Необычно жаркий август высушил соломенные крыши и дерево остовов городских домов, юго-восточный ветер сносил огонь к Лондонскому мосту и Фиш-стрит.

Пожар неумолимо съедал город в западном направлении. Джон Ивлин отметил, что «шум, треск и гул стремительного пламени; визг женщин и детей; суета людей; обрушение башен, домов и церквей – все вместе было похоже на ужасный ураган, а воздух вокруг настолько раскалился, что в последний момент стало невозможно приблизиться к пожару». Расплавившийся свинец с крыши собора Святого Павла тек по улицам, по словам Джона Ивлина, «сверкая огненно-красным цветом». Гилдхолл стоял, охваченный пламенем, как горящий уголь. Люди направлялись к воде или бежали в поля на севере города, ища убежища от искр, которые дождем сыпались на них. Дым от пожара растянулся на 80,5 километра. Однако не все в ужасе убежали. Король и его брат, Карл и Яков, сами созывали людей на защиту города и даже присоединились к тем, кто старался сдержать распространение огня.

Пожар стих через три дня, уничтожив пять шестых города, оставив после себя полосу разрушения и опустошения полторы мили в длину и полмили в ширину. Когда Джон Ивлин пробирался среди развалин, земля под ногами была еще горяча, он часто не понимал, где находится. Однако жизнеспособность города серьезно не пострадала. В течение года восстановился обычный ритм торговли и коммерции, началось восстановление домов в кирпиче и камне. За два года после Большого лондонского пожара было построено 1200 домов, а в следующем году еще 1600. К 1677 году большинство городских зданий снова стояли на своем месте. Говорили, что Лондон вырос почти так же быстро, как и разрушился.

Однако роковой год, похоже, оправдывал дурные предзнаменования. Через месяц после пожара парламент собрался в состоянии мрачной тревоги. Повсюду ходили толки о заговоре французов и голландцев. Католиков и квакеров тоже обвиняли. Один из вернувшихся в парламент, Роджер Пипс, двоюродный брат Сэмюэла, пророчил, что «нас всех очень скоро разорят». Всей стране объявили общий пост в качестве епитимьи за то, что Джон Ивлин описал как «нашу чудовищную неблагодарность, нестерпимые страсти, распутный двор, нечестивую и гадкую жизнь». Тогда же король предписал изгнать из двора все французское и вместо того носить простой «персидский» камзол и кафтан. Этот жест задумывался, чтобы продемонстрировать стремление к бережливости, но по сути свидетельствовал о его легкомыслии; в любом случае от «персидского» стиля скоро отказались.

После активных дебатов и тщательного исследования расчетов, представленных Военно-морским ведомством, королю выделили солидные средства на еще один год войны, однако разгорелись жаркие споры, как обеспечить получение ассигнованных средств. Ввести налог на очаги или подушный налог? Ответа не знал никто. Пока парламентарии обсуждали этот вопрос, поползли слухи, что французы готовят вторжение, но слухи сочли уловкой правительства, чтобы ускорить принятие решения.

Размер налогообложения в итоге определили в середине января 1667 года, но денег, естественно, не собрали. В следующем месяце Военно-морское ведомство объявило герцогу Йоркскому: «Мы осознаем абсолютную невозможность исполнить то, что его величество и ваше королевское высочество, по всей видимости, ожидают от нас». Верфи стояли без материалов и не работали. Моряков, лишенных заработной платы и даже самого необходимого для жизни, несколько раз подбивали на мятеж. Финансисты Сити отказались давать заем, казна была пуста.

Наступило время договариваться о мире. Король и его Совет осторожно начали переговорный процесс с голландцами, а сам Карл одновременно вступил в личные переговоры с королем Франции. У них не было причин воевать друг с другом, и в итоге они согласовали, что стоит воздержаться от взаимных враждебных действий. Карл также надеялся, что его собрат монарх сможет убедить или заставить своих союзников голландцев подписать подобное соглашение. Карл и Людовик передавали письма через Генриетту Марию, соответственно мать и тетку по отцовской линии двух королей. Король Англии держал это дело в секрете даже от самых приближенных советников, подчеркивая таким образом свою склонность к закулисной игре.

Тем временем, чтобы сократить расходы, Тайному совету оставалось только сократить масштаб военно-морских операций. В море выйдут только «летние конвои» военных кораблей для охраны торговых судов. Считалось также, что, поскольку война идет к концу, активные действия скоро прекратятся. Такое снижение боеспособности прямо привело к одному из самых унизительных эпизодов в английской военно-морской истории.

В начале мая 1667 года в городе Бреда началась большая конференция между воюющими сторонами. Однако вскоре голландцам стало понятно, что англичане не готовы проявлять чрезмерную щедрость на переговорах. Соответственно, они решили в последний раз применить силу, чтобы добиться уступок и ускорить переговорный процесс. В следующем месяце голландцы предприняли рейд в устье Темзы. Они разгромили оборонительные сооружения Чэтемской гавани, сожгли четыре корабля, а затем увели с собой неповрежденным самый большой корабль английского флота «Король Карл».

На улицах Лондона поднялась паника. Говорили, что голландцы наступают, на защиту города созвали милиционные отряды. В самом деле, флот противника без особых сложностей мог дойти до Лондонского моста. Поступали сообщения, что Харидж, Колчестер и Дувр уже сожгли. Эти сообщения не соответствовали действительности, но события в Чэтеме были и символическим, и также военно-морским бедствием. Член парламента Джон Рашуорт писал, что «люди готовы рвать на себе волосы». Сэр Уильям Баттен, судовой эксперт военно-морского флота, воскликнул: «Черт подери! Это дьявол гадит за голландцев!»

Теперь голландцы находились в выигрышном положении, и король, униженный и дома, и за границей, уступил некоторым из их требований. Переговоры строились на принципе uti possidetis, по которому стороны сохраняли за собой то, что захватили в ходе конфликта. В результате Англия отдала значительную территорию Вест-Индии Франции, а драгоценный остров мускатного ореха, Рун, часть Индонезии, – Голландии. Однако, в свою очередь, она сохранила за собой Новые Нидерланды, колониальную провинцию, в которую входили будущие штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Делавэр и Коннектикут. Однако на тот момент выгоды не компенсировали утрату национального престижа.

После бедствия в Чэтеме в воздухе опять начали носиться разговоры о коррупции и заговоре. Одни обвиняли католиков, другие – даже епископов. Говорили, что, когда напали голландцы, король ловил ночную бабочку в апартаментах леди Каслмейн. Многие предполагали, что, поскольку король так плохо управляет страной, она снова восстанет против Стюартов и станет республикой. Карлу не доверяли, его не любили, существовали опасения, что он вместе с Людовиком XIV устраивает какой-то папистский заговор с целью установить абсолютную монархию. Во времена опасностей и несчастий страх становится заразной болезнью.

Тем не менее общественное мнение обратилось прежде всего против Кларендона, которого обвинили (совершенно несправедливо) в плохом ведении войны. В действительности он с самого начала возражал против войны, но в итоге стал удобным козлом отпущения. Кларендона всегда недолюбливали мужчины и женщины, окружавшие короля (Джон Ивлин называл их «шутами и девушками»), хотя при всех их попытках обвинить его в каких-то преступлениях он уже получил титул графа Бристоля и место в палате лордов. Однако теперь канцлер находился в гораздо большей опасности. Говорили, что сам король ополчился на него. Карлу не нравилось, когда ему читали нотации или относились к нему свысока; он вообще испытывал неловкость в присутствии людей серьезных. Не то чтобы Кларендон раздражал короля, он ему надоедал. Парламент не любил Кларендона за горячую поддержку прерогативы короля, диссентеры – за столь же страстное покровительство государственной Церкви. Историк своего времени Гилберт Бернет писал, что «его самой большой ошибкой было то, что он взял на себя слишком многое и во все совал свой нос».

Теперь враги Кларендона объединились, чтобы покончить с ним. В начале августа у него умерла жена, и подлинное горе не оставило сил активно защищать себя. Отсутствие Кларендона на заседаниях Тайного совета позволило другим советникам возвысить на него голос. Королю сказали, что Кларендон не позволял словам других советников достигать его ушей, а на самих заседаниях Тайного совета вообще не допускал свободной дискуссии. Таким образом, все беды королевства, в той или иной форме, можно было возложить на голову Кларендона. Если его убрать, враждебность в отношении королевской администрации может утихнуть. Его отставка, конечно, порадует палату общин, которая давно презирает Кларендона; возможно, это поможет смягчить настроение на следующей сессии.

В середине августа король отправил герцога Йоркского к лорд-канцлеру с предложением подать в отставку. Кларендон неблагоразумно отказался, и через неделю, 25 августа, поступило более категоричное требование незамедлительно отдать должностные печати. Кларендон опять отказался. Это дело стало главной новостью королевского двора, и Карлу требовалось доказать свою власть перед этим слишком самоуверенным советником. Король с удвоенной яростью затребовал печати, и в конце концов они были отданы.

Король сказал одному из друзей Кларендона, герцогу Ормонду: «Его поведение и характер стали настолько непереносимы и для меня, и для всех остальных, что я больше не мог этого терпеть, невозможно было жить с этим, и пришлось нам с парламентом сделать то, что должно; в противном случае правительство было бы потеряно». Тем не менее дело было не таким уж и ясным. Пипсу говорили, что тут есть много причин, о которых не стоит «говорить вслух». Король мог искренне верить, что лорд-канцлер уже не справляется с делами, но существуют версии, что Кларендон каким-то образом помешал личной жизни короля: к примеру, поспособствовал неожиданному замужеству одной из королевских любовниц. Спустя века невозможно распутать бесчисленные сети придворных интриг.

Свора изо всех сил пустилась в погоню за Кларендоном. Теперь, когда он лишился расположения монарха, все посчитали, что король сам очень заинтересован в судебном преследовании бывшего наперсника. Среди обвинений, выдвинутых против Кларендона палатой общин, были незаконное тюремное заключение подозреваемых, намерение установить военное правление и продажа французам Дюнкерка. Поскольку лорд-канцлер всегда оставался приверженцем автократии, обвинения, скорее всего, были в основном справедливыми. Однако палата лордов постановила, что Кларендона нельзя предавать суду; они, похоже, пришли к заключению, что не стоит обвинять одного из собратьев по прихоти нижней палаты. Король громко поинтересовался, почему бывший главный министр до сих пор находится в стране, и в конце ноября пошли разговоры, что Карл соберет трибунал лордов, готовый судить и казнить Кларендона. Теперь граф прислушался к советам близких людей и тайно сел на корабль во Францию – с этого началось изгнание, в котором он напишет, наверное, самую интересную историю своего времени.

Теперь уместно отметить, что после вынужденного сложения полномочий лорд-канцлера управление королевскими делами стало как никогда непрозрачным и коррумпированным. В отсутствие Кларендона старшими советниками стали Клиффорд, Арлингтон, Бекингем, Эшли Купер и Лодердейл, чьи инициалы на английском языке складывались в слово cabal («кабала»), и весь Совет стали называть «Кабальным»; с того момента это слово используют для обозначения скрытной своекорыстной администрации. Они представляли собой элементарный союз и на самом деле были абсолютными нулями в политической игре; их стратегия не принесла никаких результатов, а главная цель заключалась в том, чтобы добыть для себя на службе как можно больше денег, пока колесо Фортуны не повернулось в другую сторону. Клиффорд, в частности, получил прозвище «генерал – мастер взяток».

Однако они устраивали короля, потому что тот мог ими манипулировать. Джордж Сэвил, 1-й маркиз Галифакс, писал, что «Карл жил с министрами, как со своими любовницами: использовал их, но не любил». Теперь король отвечал за все дела и без вмешательства Кларендона мог обустроиться как пожелает. Так наступил один из самых непорядочных и нелогичных периодов в истории Англии.

Поначалу общепризнанным первым министром был Джордж Вильерс, 2-й герцог Бекингем, описанный Гилбертом Бернетом как человек, который «никогда не говорит правду ни о вещах, ни о людях, а бросает всех и отступает от всех принципов, иногда из-за легкомыслия и нестабильности склонностей, иногда из абсолютного вероломства». Это была подходящая компания для любого короля. Он уже всплывал при дворе как один из круга острословов, но теперь возжелал быть не только язвительным человеком, но и государственным деятелем.