Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Затем Людовик застал Карла врасплох, заключив сепаратный мир с Соединенными провинциями самостоятельно, не оставив английскому королю возможности втереться в доверие к той или другой стороне. Французский кузен в некотором роде бросил его. У Карла появилось время для размышлений. Как-то утром в середине августа он гулял по Сент-Джеймсскому парку, как вдруг к нему подошел фармацевт, работавший в королевской лаборатории. Карл, всегда бывший любезным и учтивым, встретил Кристофера Киркби приветливо.

Киркби сообщил Карлу, что обнаружил иезуитский заговор против короля: монарха планируется заколоть или отравить, чтобы возвести на трон католика Якова, герцога Йоркского. Карл, обычно склонный относиться к таким заговорам как к пустой болтовне, посоветовал Киркби обратиться к своему доверенному секретарю. Последовало на редкость бессистемное расследование, в ходе которого всплыл длинный обвинительный акт против отдельных иезуитов. Предполагаемый автор этого документа Тит Оутс предстал перед комитетом Тайного совета, чтобы подтвердить свои обвинения. Так начинался ставший впоследствии известным «Папистский заговор».

Роджер Норт описывал Оутса так: «Человек маленького роста, плохо сложенный, с очень короткой шеей; внешний вид и черты лица самые специфические. Центр его лица – рот…» У него был низкий лоб, длинный нос и массивный подбородок. Голос гнусавый, а манеры театральные. Тем не менее он внушал доверие. Уверенно и подробно он описал встречи и разговоры иезуитов и назвал инициаторами заговора двух известных людей. Оутс обвинил сэра Джорджа Уэйкмена, врача королевы, в намерении отравить Карла; он также упомянул ее секретаря Эдварда Коулмена, который раньше служил секретарем герцога Йоркского. Таким образом, затронутым оказался и сам католический наследник престола. Один из советников, выслушивавших убийственные показания Оутса, сэр Генри Ковентри, заметил, что «если он лжет, то это самый великий и изобретательный лжец из всех, что мне встречались».

Затем неожиданная смерть, казалось, подтвердила правдивость Оутса. Раньше он уже под присягой сообщал об этом деле лондонскому судье сэру Эдмунду Берри Годфри. Оутс рассказывал Годфри, что бывал на тайных встречах иезуитов в таверне «Белая лошадь» на Стрэнде, где обсуждались разные способы убийства короля. По всей видимости, Годфри обеспокоился, увидев в списке подозреваемых своего знакомого, Эдварда Коулмена. 12 октября судья не вернулся домой. Через пять дней его тело нашли в канаве на Примроуз-Хилл, с собственным мечом в груди. Коронерское расследование установило, что труп привезли на Примроуз-Хилл в день обнаружения, а многочисленные кровоподтеки на верхней части тела и в особенности на шее свидетельствовали о том, что он был задушен. Убили ли его католики из страха, что их заговор будет раскрыт? Задушили ли его подельники Оутса, боявшиеся, что будет доказана лживость его показаний? Может, он покончил с собой? Мы никогда не узнаем правды.

Страхи и пророчества расходились кругами по воде. В предыдущем году по небу пронеслась яркая комета, а в 1678 году произошло три солнечных и два лунных затмения. Уильям Дейд в своем «Предсказании» предрекал «потрясения, страсти и новые болезни, происходящие от холерических наклонностей», а Calendarium Judaicum Джона Партриджа прогнозировал «беды от больших людей и знати». В такой атмосфере всеобщей тревоги обнаружение тела Годфри вызвало массовую панику и истерию по поводу возможного мятежа католиков. Наместникам короля в графствах поступил приказ искать в домах католиков спрятанное оружие, к тому же и общий страх перед французским вторжением в поддержку католического восстания никогда не покидал общество. Широко распространилось мнение, что многие тысячи якобы ортодоксальных протестантов на самом деле скрытые католики, ожидающие команды к действию. Один современник, сэр Джон Рирсби, писал: «Казалось, распахнулись сами врата ада».

Когда были изъяты бумаги Эдварда Коулмена, выяснилось, что он написал несколько сомнительных писем иезуитским священникам, близким к Людовику XIV, в которых просил денег на том основании, что он и его коллеги «выполняют сложнейшую работу, направленную на обращение ни больше ни меньше как трех королевств». Возможно, это было лишь бравадой и, похоже, не имело никакого отношения к заговору, описанному Оутсом, но в сложившихся обстоятельствах вызвало взрыв.

Разоблачение заговора при вероятном участии Якова великолепно соответствовало интересам Шафтсбери, который теперь мог выступить на авансцену как защитник протестантства. Несколько месяцев назад, после принесения официальных извинений королю, он покинул Тауэр и уехал в свое поместье в Дорсете и теперь мог с воодушевлением приняться за дело «Нет папизму!» под свежим знаменем. Его долгосрочной целью стало не допустить Якова на престол. Как Шафстбери выразился позднее: «Не скажу, кто начал эту игру, но уверен, что поохотился активно».

Когда 21 октября 1678 года началась сессия парламента, он со своими сторонниками возглавил ту самую охоту. Были учреждены комитеты для обеспечения безопасности короля и расследования заговора. Обе палаты парламента единогласно приняли резолюцию, что «существовал и существует сейчас ужасный дьявольский заговор, затеянный и осуществляемый папистскими рекузантами с целью убийства нашего короля, ниспровержения правительства, а также подрыва и уничтожения протестантской веры». Оутса слушали в палате общин три дня, и на основании его показаний арестовали пять лордов католического вероисповедания. Был принят закон, по которому из обеих палат исключили католиков. Шафтсбери выдвинул предложение, что следует просить короля вывести Якова, герцога Йоркского, из Королевского совета.

В конце ноября Тит Оутс еще выше поднял градус страстей, появившись в суде палаты общин. «Я, Тит Оутс, обвиняю Екатерину, королеву Англии, в государственной измене». Эти слова взволновали общины, и они проголосовали за то, чтобы удалить королеву и ее двор из Уайтхолла. Однако лорды повели себя более осмотрительно и проверили свидетелей, которые дали показания против нее. Они не поверили в их правдивость и не дали хода обвинениям Оутса. Король раньше лично встречался с Оутсом, и доносчик во время беседы обвинял его супругу. Карл сдержался, но приказал изъять все бумаги Оутса и контролировать его разговоры с другими людьми.

Король, казалось, не поверил ни единому слову Оутса, но он был не в состоянии открыто противостоять всей силе гнева протестантов. Как сказал его министр маркиз Галифакс, «нужно действовать, как будто это правда, независимо от того, так оно или нет». Поэтому меры против папистов ужесточили, и пятерых лордов-католиков, помещенных в Тауэр, обвинили в государственной измене. Был принят второй Акт о присяге, расширивший действие присяги на членов обеих палат парламента. В ходе дебатов один лорд заявил: «Я не потерплю, чтобы католик или католичка оставались здесь; не потерплю ни папистского кобеля, ни суку; не потерплю даже, чтобы папистский кот мурлыкал или мяукал о нашем короле». В начале декабря Эдварда Коулмена отволокли в Тайберн, где его повесили, утопили и четвертовали; в 1929 году он был причислен к лику блаженных как католический мученик.

Теперь началось второе действие политической драмы: Ральф Монтегю решил взяться за графа Дэнби. Именно Монтегю как английский посол в Париже получил письмо графа относительно тайных субсидий Карлу от французского короля. Летом того года он потерял должность за развращение дочери бывшей королевской фаворитки леди Каслмейн и теперь жаждал мести. Возможно, тут поучаствовала и другая сторона. Людовик XIV, зная об антипатии Дэнби к французскому делу, имел достаточно оснований желать его отставки.

Будучи избран в палату общин от округа Нортгемптон, Монтегю договорился обнародовать в парламенте его «секретные письма» от Дэнби. Раскрылось, что Дэнби, с согласия короля, просил взятку у Людовика в то же время, когда запрашивал деньги у палаты общин на формирование армии против Франции. Как сформулировал лорд Кавендиш, «из этих документов стало ясно, что войну с Францией использовали как предлог для создания армии, и там наверху интересовались только армией – и папизмом». В палате общин делегат от Шафтсбери Томас Беннет сказал: «Я поражаюсь, почему молчит парламент, когда нас продали французам за шесть миллионов ливров». Положение Дэнби крайне усугубил тот факт, что сама армия по-прежнему существовала: у короля не было средств ни на ее использование, ни на роспуск.

Графу было не спастись. Против него выдвинули обвинения по семи пунктам, среди них были обвинения в том, что он сохранял армию для свержения правительства, и в «склонности к папизму». В палате лордов Дэнби активно защищался. Он высмеивал своего обвинителя Монтегю за измену и двуличность в отношении своего короля, он не признавал обвинений и требовал немедленного суда.

Карл тогда решил отсрочить судебные процедуры против своего главного министра, избавившись от парламента. На заседании Тайного совета в первые недели 1679 года король сказал своим советникам, что не ждет их совета, потому что они больше страшатся парламента, чем самого монарха. 24 января Карл распустил парламент. Так прекратил свое существование «Кавалерский парламент», который впервые собрался в 1661 году, сразу после реставрации короля. Он проработал семнадцать лет и за этот период времени из собрания сторонников короля превратился в сборище параноиков, разобщенных между собой, неспособных договориться, готовых обрушиться и на королевских министров, и даже на самого короля.

Однако Карл и его министры принесли пользу стране, сами того не подозревая. Окончание войны на море с голландцами в 1674 году, например, существенно повысило в стране объем торговли на экспорт. Возврат акцизов после того года значительно увеличился по таким основным товарам, как пиво, эль, чай и кофе, что, в свою очередь, свидетельствует о резком росте потребления. Рост прибыли заметно сказывался и на королевских доходах, которые тоже стали расти. Сообщения того времени наводят на мысль, что средние классы тоже почувствовали вкус к импортным «предметам роскоши», а работающие бедные стали покупать такие вещи, как трикотажные чулки, керамическую и латунную посуду. Торговая революция XVIII века началась на три-четыре десятилетия раньше. Успешная колонизация территорий Северной Америки и Вест-Индии, предпринятая в правление первых королей династии Стюарт и при протекторате Оливера Кромвеля, теперь приносила плоды в виде постоянно растущих объемов торговли. К 1685 году англичане имели самый большой коммерческий флот в мире. Английские суда везли сахар, табак и хлопок на огромное лондонское торжище.

Картину материального благополучия дополняют следующие факты. В 1672 году, например, между Лондоном и всеми основными городами королевства пустили дилижансы; сообщалось, что «каждый городок в пределах 32 километров от Лондона переполнен ими». Повсеместность дилижансов предвещала реорганизацию транспорта в следующем столетии с дальнейшим развитием платных дорог и каналов. Страна постепенно ускоряла темп развития и одновременно обретала целостность.

В экономической истории общим местом стало утверждение, что сельскохозяйственная революция XVIII века фактически началась в середине XVII столетия. Знакомство с новыми зерновыми культурами и неуклонное распространение «огораживаний» с целью добиться когезии и производительности земель уже меняли английский ландшафт. Изобилие зерна, например, было таково, что в 1670 году производителям разрешили экспортировать свой урожай вне зависимости от цен на внутреннем рынке.

В 1682 году Джон Хоутон в своем «Собрании известий для развития предпринимательства и торговли» писал, что «с момента наисчастливейшей реставрации Его Величества полезные советы Королевского научного общества пробудили и заставили действовать всю страну: парки засаживались, общинные земли огораживались, леса превращались в пашни, а пастбища улучшались клевером, турнепсом, сурепкой, петрушкой и многими другими хорошими растениями, так что корм для скота произрастал так же быстро, если не быстрее, как и потреблялся…». Это означало, что практические эксперименты и новые методы стали приносить результаты.

И еще одна революция начиналась в правление последних Стюартов. Возможно, полноценные условия для урагана изобретений, предпринимательства и торговли, которые составили промышленную революцию, еще не сложились, но атмосфера менялась. Английское кораблестроение в XVII веке достигло беспрецедентного «пика», который невозможно повторить. Английские шахты и рудники давали больше угля, олова и железа, чем когда-либо раньше. Например, добыча угля на северо-востоке Англии с 1600 по 1685 год увеличилась более чем вдвое. Старое производство грубых тканей теперь замещалось так называемыми «шерстяными мануфактурами», на которых производили более тонкие материи. К концу XVII века повсеместно существовали сахарные и стекольные заводики, чугунолитейные цеха. Уже были созданы производства пива и мыла. Быстрый рост таких городов, как Манчестер и Бирмингем, Галифакс и Шеффилд, свидетельствовал о взаимозависимости индустриализации и урбанизации. Бирмингем при Тюдорах представлял собой не более чем деревню, а к концу века там жило по меньшей мере 8000 человек. Численность населения всей страны, возможно, стабилизировалась, но значительная его часть теперь переселялась из сельской местности в города.

Голосование в первые недели 1679 года, после роспуска «Кавалерского парламента», естественно, происходило на основании выбора между королем и парламентом. Поскольку после разоблачения «Папистского заговора» и позора Дэнби страна отвернулась от короля, новый парламент был даже более враждебен королевскому двору, чем предыдущий. Сам король заметил, что выбрали бы даже собаку, если бы она противостояла придворному. Шафтсбери, главный покровитель этой перемены в настроениях, подсчитал, что в парламент прошло 158 придворных и 302 оппозиционера.

В преддверии переговоров с новым парламентом королю требовалось решить два неотложных дела. Он встретился с графом Дэнби и попросил его подать в отставку в обмен на титул маркиза и большую ежегодную пенсию. Поскольку большинство зависимых от него людей не выбрали в парламент, правительству короля фактически уже пришел конец. Возникла новая политическая жизнь – агитации и кампаний.

Архиепископа Кентерберийского попросили обсудить с Яковом, герцогом Йоркским, перспективу возвращения в лоно Англиканской церкви; герцог отказался. Тогда король вызвал своего брата и приказал ему удалиться за границу: это был единственный способ предотвратить недовольство парламента. Яков упрямо боролся против ссылки, но в начале марта скорбно отправился в Испанские Нидерланды под предлогом визита к дочери и новому зятю Вильгельму Оранскому.

Однако новый парламент не желал отказаться от преследований по «Папистскому заговору» и импичмента Дэнби, особенно после того, как стало известно, что король его простил. Через неделю после созыва парламента граф подал в отставку, а в следующем месяце палата лордов отправила его в Тауэр. Когда лорд Галифакс осуждал решение даровать титул маркиза «предателю своей страны», он пристально смотрел на короля, который присутствовал на заседании. Рассказывали, что позже Карл воскликнул: «Боже мой! Как плохо со мной обращаются; и я должен сносить такое отношение и молчать!»

Весной того года, сразу после начала работы парламента, король объявил о смене администрации. Он распустил прежний Тайный совет и вместо него учредил меньший по количеству членов Совет из тридцати трех человек, в число которых входили должностные лица и независимые политические деятели. Лорд-президентом Совета Карл назначил Шафтсбери и включил в состав четырех членов парламента, которые всегда решительно выступали против короля, что тогда выглядело весьма удивительным и почти скандальным шагом. Возможно, он намеревался приручить или подкупить их, а может быть, эти назначения просто служили ширмой для маскировки его истинных намерений. В любом случае некоторые из новых советников потеряли свое былое влияние: практически все считали, что они продались королю. Члены Совета вскоре разошлись между собой во мнениях и оказались исключительно неэффективными. Очевидно, это тоже входило в планы короля. Карл не доверял никому из них, он признался графу Эйлсбери, что «им и знать-то ничего не положено». После отставки Дэнби король оказался фактически в изоляции и как-то сказал сэру Уильяму Темплу, что «с ним рядом не осталось никого, с кем бы поговорить по душам». В своей борьбе против сильных и хорошо организованных парламентских противников Карл выступал в одиночестве.

Ближе к концу апреля 1679 года поступило обращение, призывающее исключить герцога Йоркского из наследников английского престола; говорили, что «Папистский заговор» вдохновлялся его вероятным согласием занять трон. Таково было формальное начало того, что в исторической литературе называют «кризисом исключения». Печатались памфлеты и сатирические стихи, публиковались и широко распространялись результаты парламентских голосований. Сторонники «исключения» в значительной степени контролировали палату общин, но законопроект не мог быть принят без согласия короля и палаты лордов.

Тем не менее «Закон об исключении» быстро приняли в первом и втором чтении. В нем объявлялось, что герцог Йоркский был соблазнен папскими агентами перейти в католичество и долг парламента лишить его возможности занять трон Англии. Член парламента сэр Джон Тревор утверждал: «Глаза короля закрыты, он ничего не знает об опасности, в которой мы находимся…» Истерия вышла за стены парламента. Говорили, что горожане ложатся спать, положив рядом пистолет, а их жены, выходя на улицу, берут с собой нож. Возмущенный ходом событий Карл в начале июля отложил работу парламента. Непопулярность его решения была такова, что ему пришлось удвоить охрану Уайтхолла. Шафтсбери объявил, что королевские советники заплатят за это решение своей головой.

Сессия оставила после себя единственный долговременный памятник в форме Хабеас корпус акта, который гласил, что никакого человека нельзя незаконно взять под стражу, а всех обвиняемых в тяжком уголовном преступлении и измене следует или быстро представлять в суд, или освобождать от тюремного заключения. Закон задумывался как средство общественной безопасности на случай восшествия на престол католика Якова. В «Комментариях к законам Англии» сэр Уильям Блекстоун писал, что «момент времени, в который я бы зафиксировал теоретическое совершенство нашего публичного права, – это 1679 год; после принятия Хабеас корпус акта, и прекращения действия в связи с истечением срока Закона о лицензировании печатной продукции…». Неожиданный перерыв в работе парламента действительно привел к тому, что законы, ограничивающие прессу, не были подтверждены, поэтому различные фракции теперь могли свободно изливать на бумагу свой гнев.

Во второй половине 1679 года в широкое употребление вошли термины «виг» и «тори». «Виг» было сокращением от прозвища пресвитерианских бунтовщиков Шотландии, страстно боровшихся за более строгий Ковенант, Whiggamores (от шотландского слова, которое означало «прокисшая сыворотка»). Ирландские роялисты-католики имели гаэльское прозвище toraihde в значении «грабитель, разбойник», «тори» было сокращением от этого слова. Довольно скоро виги Шафтсбери, поддерживающие протестантскую церковь и выступающие за исключение Якова, вступят в борьбу с тори Дэнби, готовыми защищать божественный порядок правопреемства и короля-католика. Виги были врагами папизма и автократии и хотели ограничить королевскую власть. Тори были решительно настроены оградить права короля и конституцию от нападок тех, кого они считали республиканцами и мятежниками. Естественно, на каждой стороне имелись различные группировки, а также присутствовала третья фракция «триммеров», которые занимали центристскую позицию. Благожелательный свидетель тех событий герцог Ормонд писал, что «триммеры» говорят языком «умеренности, согласия и мира», сочетая заинтересованность вигов в поддержании собственности и истинной веры с желанием тори сохранить монархию и нерушимость прерогативы короля.

Умеренность и согласие были вовсе не очевидны в изрядно политически расколотой нации. В «Клуб зеленой ленты», наверное, первое в человеческой истории политическое объединение, входили разные группы вигов, в том числе диссентеры, юристы и коммерсанты. Собрания клуба проходили в таверне «Голова короля» на углу Флит-стрит и Чансери-Лейн, там они обычно разрабатывали свою стратегию и согласовывали тактику. Как открытые сторонники Шафтсбери, члены клуба носили зеленые ленты и таким образом представляли себя как «партию». Они привычно выражали почтение к прерогативе короля, но зачастую говорили о своей ответственности перед «народом», нередко повторяя фразу salus populi suprema lex – «благо народа – высший закон». В сущности, это приведет к политической революции, хотя и без кровопролития очередной гражданской войны.

Карл понимал, что, если его противникам удастся избавиться от Якова, следующей жертвой неизбежно станет он сам. Его вынудили вступить в борьбу за выживание. Противники короля считали, что при возрастающем давлении он в конце концов уступит и отлучит своего брата от трона. Многие теперь видели следующего наследника престола в незаконном сыне короля, протестанте герцоге Монмуте. Шафтсбери даже утверждал, что Карл притворяется, что он против исключения, а сам только и ждет, чтоб его «заставили» согласиться на наследование трона его родным сыном. В самом деле, Карл был невысокого мнения о своем брате. Когда Яков предостерегал его от прогулок в Сент-Джеймсском парке без охраны, Карл ответил тому: «Уверен, что ни один человек в Англии не посягнет на мою жизнь хотя бы затем, чтоб не сделать королем тебя». Однако было маловероятно, что Карл откажет Якову в законном праве наследовать.