Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Также в двух законах последующих лет устанавливалось тюремное заключение за посещение молитвенных собраний вместо богослужений государственной Церкви, а пуританские священнослужители и учителя лишались права подходить к большим и малым городам ближе чем на 8 километров. Такие меры не соответствовали обещанию короля терпимо относиться ко всем честным христианам, которое он закрепил в Бредской декларации перед отплытием в Англию, но, по всей вероятности, на него давили молодые парламентарии. Он уступил их требованиям, потому что не хотел лишаться их поддержки при одобрении финансирования расходов короны.

В конце концов окажется невозможным подчинить всех людей, исповедовавших другие формы христианства, которых теперь объединили общие гонения. Пытаясь навязать англиканскую конфессию, члены «Кавалерского парламента» создали пропасть между англиканством и другими вероисповеданиями, которую больше не удастся преодолеть. Неофициальная сеть собраний свела вместе индепендентов, баптистов и пресвитериан, находившихся в остром конфликте с государственной Церковью. Никакого национального религиозного умиротворения достигнуто не было, и вскоре настанет время столкновения англиканской и неангликанских конфессий.

В напряженных парламентских сессиях разработали и другие меры. Весной 1662 года приняли так называемый налог на очаги с уплатой 1 шиллинга за каждый очаг дважды в год; возмущение в ответ на него было немедленным и громким. На улицах Лондона заговорили, что «епископы получили все, придворные все растратили, горожане за все платят, король все игнорирует, а дьявол все забирает». Парламент также одобрил «Лицензионный закон», который запрещал издавать книги без разрешения официального цензора. Он был направлен прежде всего против еретических произведений: теперь печать оказалась под надзором епископа Лондонского и архиепископа Кентерберийского. Атмосфере свободных дискуссий, свойственной значительной части периода правления Кромвеля, наступил конец.

Меры против «терпимости» обошлись недешево. Пипс сообщал, что все «фанатики очень недовольны», а «король фактически отнял у них свободу вероисповедания». Пипс осуждал «высокое положение епископов, которые, я боюсь, снова все разрушат». Пуританским священнослужителям было приказано оставить свои приходы 24 августа 1662 года, в День святого Варфоломея, и во многих местах собралось большое количество прихожан, чтобы послушать их «прощальные проповеди» и погоревать. Ожидали и более ярких протестов. С самого приезда короля в Англию мир нарушали небольшие выступления «фанатиков», но весной и летом 1662 года возникли опасения относительно согласованного пуританского противостояния. Предполагалось, что общее восстание назначено на август, со всех концов страны приходили донесения о мятежных собраниях и изменнических речах. Лорд Фоконберг, наместник короля в Норт-Райдинге графства Йоркшир, утверждал, что в Ланкашире «ни один человек из всего графства не собирается подчиниться установленным правилам». Подобные донесения поступали и из его графства Йоркшир, и со всей Юго-Западной Англии, а Лондон вообще считался гнездом фанатизма и сектантства. Наместникам короля в различных графствах поступили приказы вести наблюдение за «всеми известными членами республиканской партии».

Однако мрачные предчувствия не имели под собой оснований. Англиканская церковь теперь играла главенствующую роль под руководством человека, который в 1663 году был рукоположен в сан архиепископа Кентерберийского. Гилберт Бернет писал об архиепископе Шелдоне, что «он, казалось, не имел глубокого религиозного чувства, если вообще у него было таковое, и говорил о вере чаще всего как об инструменте управления и деле политическом». Епископов, к примеру, вернули в палату лордов, где они могли оказывать значительное влияние на национальное законодательство. Тем не менее именно парламент, а не Церковь контролировал вид и направление развития государственной религии.

Реальные религиозные убеждения людей находились, как никогда, в запутанном, бесформенном состоянии. Ланкастерский подмастерье Роджер Лоув записал в 1663 году: «Я задумался и загрустил, пошел на городской луг и молился Богу. Надеюсь, Господь услышал меня».

На заседании Совета, сразу после созыва парламента, Карл сообщил советникам, что решил жениться на португальской инфанте Екатерине Браганца. Ранее он уже объявил о своих предпочтениях, сказав, что ненавидит «немок и принцесс из холодных стран». Мать предполагаемой невесты, королева-регентша Португалии, предложила также 800 000 фунтов стерлингов и две колониальные территории, Бомбей и Танжер, чтобы подсластить сделку. Кроме того, английские купцы получали разрешение свободно торговать по всей Португальской империи, тем самым выигрывая в давнем соперничестве с голландцами. В ответ Португалия хотела вербовать английских солдат для войны с соседней Испанией, которая стремилась вернуть ее мятежную провинцию. Брак мог оказаться весьма полезным.

Еще один брачный союз дополнил то, что условно можно назвать внешней политикой Карла. Его сестра Генриетта вышла замуж за гомосексуального брата Людовика XIV и помогла установить более близкие отношения между Францией и Англией, которые в итоге стали даже чересчур близкими. Людовика XIV боялись и подозревали в попытках возвысить себя как «всемирного монарха» в условиях упадка влияния Испании; однако Карл восхищался его абсолютистским централизованным режимом, не имея надежды добиться подобного сам.

Король отправился в Портсмут встретить невесту и доложил Кларендону, что «лицо ее не настолько совершенно, чтобы назвать красивым, однако глаза прекрасны, и в ней нет ничего, что могло бы шокировать даже в малейшей степени». Не то чтобы это громкое одобрение, но для королевского союза вполне достаточно. Ее передние зубы немного выступали, а волосы были уложены на одну сторону по португальской моде. Говорят, в узком кругу король заметил: «Джентльмены, вы привезли мне летучую мышь». Сначала Екатерина попросила чашку чая, тогда это было новинкой. Вместо чая ей предложили бокал эля.

С ней приехали, как описал их граф де Грамон, «шесть страшилищ, которые называли себя фрейлинами, и дуэнья, тоже уродка, принявшая титул наставницы этих выдающихся красавиц». Массу насмешек вызывали также их огромные юбки с фижмами на китовом усе.

Екатерина имела серьезную конкуренцию. Король славился как ненасытный заядлый волокита. Пипс подсчитал, что еще до Реставрации у него было семнадцать любовниц. Джон Драйден в поэме «Авессалом и Ахитофель» пишет, что он щедро «разбрасывал свое семя по всей земле»[43]. А граф Рочестер в своих стихах прямо пишет, что «веселый король переходил от шлюхи к шлюхе безостановочно»[44].

От бывшей любовницы Люси Уолтер Карл имел сына, который в 1663 году станет герцогом Монмутом. Теперь место его фаворитки занимала Барбара Палмер, чей муж был пожалован в графы Каслмейн. Леди Каслмейн скоро стала необходимой для удовольствий его величества. Пипс сообщал, что она властвовала королем, используя «все трюки Аретино [поэт непристойности]… в которых он был весьма ловок, имея большой…». Дальнейшее – молчание. Леди уже была на сносях к моменту приезда Екатерины в Англию.

Влечение короля к леди Каслмейн было так сильно, что он назначил ее фрейлиной при спальне своей жены. Екатерина возразила против столь удобной схемы, гнев ее привел к отчужденности в отношениях королевской четы. Новая английская королева принимала гостей в Хэмптон-Корте, когда ее муж ввел в комнату леди Каслмейн. Екатерина, по-видимому, не расслышала названного имени, поскольку встретила ее достаточно спокойно, но осознав, кто перед ней находится, королева разрыдалась и упала в обморок. Король пригласил Кларендона в качестве посредника, и в итоге королева отступила и пригласила свою соперницу.

На самом деле она полюбила своего мужа и ни в коем случае не хотела охладить его чувства к себе. Однако она не смогла выполнить свою главную роль: оказалось, что она не способна выносить ребенка, и не потому, что не пыталась. Итальянский путешественник при английском дворе Лоренцо Магалотти слышал, что королева была «необыкновенно чувствительна к удовольствию» и после соития «из ее детородных органов шла кровь в таком большом количестве, что не останавливалась несколько дней».

Со временем король завел другую возлюбленную, Фрэнсис Стюарт. О ней граф де Грамон говорил, что трудно вообразить меньше ума в сочетании с большей красотой. Снабженная шлемом и трезубцем, она стала моделью для изображения Британии на английских монетах. Карл постоянно влюблялся то в одну, то в другую. От семнадцати известных любовниц он имел тринадцать внебрачных детей, некоторые из них стали герцогами или графами.

Сам королевский двор превратился в объект многочисленных сплетен и злословия. Маколей в эссе для журнала Edinburgh Review изложил безусловно преувеличенный случай: «Во дворце обнаружен мертвый ребенок, отпрыск какой-нибудь фрейлины от некоего придворного, а возможно, и самого Карла. На него слетается целая стая шутов и несет его в королевскую лабораторию, где его величество, после отвратительной остроты, препарирует его на потеху собравшихся, и, вероятно, отца ребенка среди всех прочих».

Правление святых сменило правление грешников, которые, казалось, соревновались друг с другом в пьянстве и распутстве. Когда епископ в королевской капелле наставлял против «неправильных увеселений», паства хохотала ему в лицо. После посещения двором Оксфорда ученый Энтони Вуд отметил, что «они вели себя как мерзкие животные, после своего отъезда в каждом углу оставили экскременты: в каминах, кабинетах, на угольных кучах, в винных погребах. Невежественные, невоспитанные развратники; самодовольные, пустые, легкомысленные». И конечно, в моральных устоях и манерах они следовали за своим королем. Нет сомнений, что и в других королевских дворах процветало расточительство и разврат – сразу вспоминается двор Вильгельма II, – но никогда они так не выставлялись на всеобщее обозрение и осуждение.

Вокруг короля сложился кружок «острословов»; среди них были Джордж Вильерс, герцог Бекингем и сэр Чарльз Седли. Обычно они собирались в апартаментах последней любовницы короля или в жилище печально известного Уильяма Чиффинча, который стал «хранителем личного кабинета короля». Наиболее значительный вклад умников в жизнь королевского двора составляли крайне непристойные стихи и рассказы. Их остроумие проявлялось в словесной экстравагантности и мастерстве, каламбурах и намеках, или, как сформулировал Роберт Бойль, «тонкости понимания вещей… быстроте и ясности их выражения».

А предметов для насмешек находилось немало. Летом 1663 года Седли голым вышел на балкон гостиницы «Петух» на Боу-стрит и принялся, по словам Сэмюэла Пипса, изображать «все позы похоти и содомии, какие только можно себе вообразить, оскорбляя Священное Писание». Он произнес издевательскую проповедь, в которой объявил, что «продает такой порошок, который заставит бегать за ним всех сук города». После этого «он взял стакан вина, прополоскал в нем свой член, а потом выпил; затем взял еще один стакан и выпил за здоровье короля». Потом он начал «испражняться».

На следующий день его доставили к главному судье, который спросил, читал ли Седли наставление Генри Пичема для юношей «Совершенный джентльмен». Затем его обязали не нарушать покой короля под залог в 500 фунтов стерлингов, после чего Седли заявил, что «он первый человек, который платит за собственные фекалии». Залог был внесен деньгами, взятыми у самого же короля.

37. На дороге

Во время пути Верный и Христианин встретили Краснобая, человека, который «издали выглядел приятнее, чем вблизи». Он вступил в беседу с друзьями-попутчиками.

Краснобай. Я могу поговорить о небесном и земном, о морали и евангельском, о духовном и мирском, о прошлом и будущем, о жизни за границей и дома, о важном и случайностях; главное – чтобы нам это пошло на пользу.

Он немного отошел от них, и Христианин с Верным начали обсуждать нового попутчика.

Верный. Так ты его знаешь?

Христианин. Как не знать! Лучше, чем он сам себя знает.

Верный. И кто же он?

Христианин. Его зовут Краснобай. Он из нашего города. Странно, что ты его не знаешь, хотя, конечно, город наш немаленький.

Верный. Из какой он семьи? И где живет?

Христианин. Он сын Болтуна, а живут они на Завиральной улице. Все, кто с ним знаком, называют его Краснобаем с Завиральной улицы. Несмотря на хорошо подвешенный язык, это жалкий, дурной парень.

[43] Then, Israel’s monarch, after Heaven’s own heart, / His vigorous warmth did variously impart / Oh, prodigious change! / To wives and slaves: and, wide as his command, / Scatter’d his Maker’s image through the land.

[44] Restless he rolls from whore to whore, / A merry monarch, scandalous and poor.