Верный. Да ну? А кажется очень приятным человеком.
Христианин. Так кажется, пока не узнаешь его получше. Это он чужим пускает пыль в глаза, а со своими ведет себя как скотина.
«Путешествие пилигрима» (The Pilgrim's Progress) Джона Баньяна нередко называют первой английской повестью. В этом произведении автор как будто видит в своем воображении реальных персонажей и просто записывает, что они говорят. Кроме того, он использует обычную речь своего времени, причем в таком объеме, что читатель может слышать, как говорят друг с другом простые люди конца XVII века. Однако «Путешествие пилигрима» больше чем повесть.
Джон Баньян родился в Бедфордшире в 1628 году, в детстве учился мало и, по всей вероятности, в основном самостоятельно. Он основательно знал английский перевод Библии и «Книгу мучеников» Фокса, но в юности любил читать баллады и романсы своего времени. В пятнадцать лет Баньян вступил в Армию нового образца, через три года демобилизовался, однако неизвестно, принимал ли он участие в военных действиях.
После женитьбы на бедной девушке у него начался период духовных борений, отраженных в «Преизобилующей благодати» (Grace Abounding), он впал в отчаяние и ужас, а потом прельстился ложной надеждой. Все еще пребывая в тревоге и унынии, в 1655 году Баньян присоединился к баптистской церкви в Бедфорде. Он начал проповедовать перед паствой и постепенно обрел силу и уверенность. Его паства расширялась, и по этой причине он вошел в конфликт с властями. В 1661 году его посадили в бедфордскую тюрьму, где, отказавшись отречься от права проповедовать, он провел следующие одиннадцать лет. За это время Баньян написал много книг и трактатов, но самой популярной и значительной работой осталось «Путешествие пилигрима».
С одной стороны, произведение можно прочесть как рассказ о путешествии в XVII веке по ухабистым дорогам с грязью и лужами, через трясины и канавы, ямы и ямищи. Иной раз путешественникам приходится преодолевать крутые холмы, где они могут «поскользнуться пару раз». Время от времени они «сбиваются с дороги», а после «поворотов» и «разворотов» теряют друг друга из виду; «поэтому, встретившись наконец под небольшим укрытием, они садятся там до рассвета и от усталости засыпают». Мы слышим лай собак при их приближении. Если не повезет, их могут принять за бродяг и посадить в колодки или в клетку. Если удача улыбнется, они найдут кров во время путешествия, где их спросят: «Что вы будете есть?»
Им, конечно, придется столкнуться с грабителями, ожидающими их на дороге: «Они подошли к нему и угрожающими словами заставили остановиться. Маловерный побледнел от страха, у него пропали силы и сопротивляться, и бежать. Тогда Трус сказал ему: “Доставай твой кошелек…” Уже потом Маловерный завопил: “Воры! Грабят!”»
Перед лицом таких опасностей путешественники собирались в компании, ради дружбы и безопасности.
– Тогда, я надеюсь, мы сможем насладиться вашим обществом.
– С радостью составлю вам компанию.
– Ладно, давайте пойдем вместе…
Такие фрагменты разговоров нередко звучат на дороге. Люди стремятся встретить друг друга и, опираясь на свои посохи, начинают беседу.
– Эта дорога ведет к Небесному граду?
– Вы стоите на верном пути.
– Далеко ли еще идти?
– Откуда вы родом?
– Вы нашли нужный путь?
Один приветствует другого вопросом «С кем вы встречались?» или «Что удалось увидеть?».
– Куда держите путь?
– Назад, обратно.
Некоторые путешественники не прочь «сократить путь и перебраться через стену». Какая разница, каким образом они достигнут своей цели? «Если мы вошли, мы здесь».
Живость прозы проистекает из ее непосредственности и современности. «Я однажды увидел его на улице, – рассказывает Верный о Сговорчивом, – но он сразу перешел на другую сторону, как будто стыдясь того, что сделал; так и не получилось поговорить с ним». Христианин спрашивает человека: «Кто ты?» – и слышит ответ: «Я тот, кем никогда не был». Он говорит Надежде: «Я бы, как говорится, дал за жизнь свою разве что единое пенни… этот человек был слаб и поэтому пошел к стене… А когда человек раздавлен, что он может еще сделать-то?» Простота и сила слога проходили проверку в суровых жизненных испытаниях, но рождались из чтения английской Библии. Слова являлись к нему как будто безотчетно, но впитали ритм и образы Евангелий.
Кроме того, эти слова рождает личность Баньяна как кальвиниста. Читать «Путешествие пилигрима» – значит возвращаться в мир борьбы и горячих споров, где глубокая твердая вера была единственной опорой против мрака. Баньян совсем не похож на сатирические образы пасторов в драме XVII века Tribulation Wholesome (Горе Нравственное), Snarl (Путаница) или Zeal-of-the-Land-Busy (Занятый-благочестивым-рвением-всей-страны). Он слишком безрассуден и целеустремлен, чтобы быть таким. Христианин решает отправиться в путешествие в одиночку, потому что «никто из моих соседей не понимал, что он в опасности, до такой степени, как понимал я». В этом суть, в осознании неминуемого саморазрушения. Это источник того, что он называл «хандрой», другими словами, отчаяния и помрачения рассудка, тоски, близкой к сумасшествию, которая поражает тех, кто считает, что ему угрожает духовное разрушение. Этот страх вдохновляет на жизнь все XVII столетие. Это страх того, что Баньян называет «бездонной бездной… из жерла которой с ужасающими звуками вырывается масса дыма с языками пламени». Чтобы быть спасенным безграничной и неожиданной милостью Божией, пусть ты ее и недостоин, нужно пережить преобразование своей души. Вот он, взгляд мельком в сердцевину страстной духовности Англии XVII века.
38. Встать и помочиться
Состоятельный лондонец обычно носил дублет из сукна, расстегнутый спереди, чтобы показать рубашку и батистовый шейный платок; штаны длиной до колена, чулки и башмаки с пряжками завершали ансамбль. На улицу он надевал парик, шляпу с конусообразной тульей, короткий плащ, на боку у него виднелась шпага. Его жена, естественно, носила платье из шелковой парчи, присборенное, чтобы продемонстрировать стеганую нижнюю юбку; шею и плечи ее покрывала косынка, на голове – чепец по французской моде того времени.
Дом, в котором жили в период правления Карла I и Кромвеля, на современный вкус, наверное, показался бы скучным и незамысловатым: полы из гладкого дерева, некоторые стены обшиты панелями, потолки тоже закрыты дубовыми панелями. Комнаты солидные, хороших пропорций, но тесноваты, да и света там мало; полы в них скрипят на каждом шагу. Только ближе к концу XVII века светлые и легкие интерьеры стали популярны в обществе.
В домах тех, кто принадлежал к так называемому среднему классу, было от трех до семи комнат; семья обычно включала от четырех до семи человек, считая прислугу. В более богатых домах на первом этаже располагались прихожая, гостиная и кухня, а на втором – одна-две спальни. Излишеств было совсем не много. Изредка на окнах висели шторы, ковры и кресла использовались нечасто. Часы, зеркала и картины по-прежнему оставались относительно редкими в хозяйстве вещами, но ближе к концу века стали появляться чаще, тогда же приобрела популярность и профессия краснодеревщика, работающего с мебелью из ореха и красного дерева. Более состоятельные семьи могли позволить себе украсить некоторые стены гобеленами.
Их мебель нельзя назвать удобной. Она состояла из стульев с высокой спинкой, табуретов, сундуков и скамеек, иногда с несколькими подушками, чтобы не так жестко было сидеть на твердом дереве. Обеденный стол обычно не имел украшений, столовые приборы современного типа не использовались, посуда была чаще оловянная, чем керамическая. На буфете могли устроить выставку тарелок, но иного хвастовства наблюдалось мало. Комнаты отапливали углем. Канализация находилась в самом зачаточном состоянии, лишь изредка встречаются упоминания об оловянном ночном горшке или «горшке, помещенном в стул». Свидетельств о каких-либо приспособлениях для мытья вообще нет.
Уважаемый горожанин мог заниматься торговлей как купец или коммерцией как лавочник, но ясного различия между разными городскими занятиями не существовало. В правление Карла II на Королевской бирже дела вели 3000 торговцев. В это время и внешняя торговля, и отечественная промышленность, и судоходство – все переживало бурный рост накануне периода, который историки XX века назовут Промышленной революцией. В опубликованном в 1670 году «Трактате о торговле» (A Discourse of Trade) Роджер Кук утверждал, что «торговля теперь стала той дамой, которую в наше время больше чем когда-либо обхаживают и прославляют все правители и владыки мира». В список импортируемых товаров входили табак, сахар, индиго и имбирь из колоний, а также индийские хлопчатобумажные ткани. Значительная часть этих товаров затем реэкспортировалась на английских судах в континентальную Европу.
Нельзя забывать о джентри и местных вождях графств, поскольку в этот период они осуществляли полный контроль над своими территориями. Это было время, когда укрепились старые принципы социальной иерархии. «Кавалерский парламент» распространил власть местной аристократии на такие дела, как контроль над милицией и реализация Закона о бедных. Мировые судьи вели практически все местные дела, от заключения под стражу бродяг до наложения штрафов на приходских служащих за нарушения в работе.