Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мелкопоместное дворянство после неудачного эксперимента с республикой вновь обрело свою роль в качестве лидеров местного общества, но, похоже, не вернулось к прежнему благодушию. Многие из них обратили пристальное внимание на новые агротехнические приемы. Даже фермеры занялись так называемыми усовершенствованиями, которые повышали производительность земли. В этот период страна была в состоянии экспортировать зерно в материковую Европу.

Тогда же возник большой класс «специалистов»; основными среди них были юристы и врачи, но бухгалтеры и профессиональные управляющие поместьями тоже встречались. Лучшим в этом классе стал для потомков Сэмюэл Пипс, в своем дневнике он в определенном смысле дает отражение своей эпохи. В момент первой записи ему двадцать шесть лет, он живет с женой в Экс-Ярде недалеко от Даунинг-стрит, его вот-вот назначат секретарем лорд-адмирала Эдварда Монтегю. Это было время, когда снова собралось «Охвостье парламента», а генерал Монк начинал свой марш из Шотландии.

Итак, мы читаем, что 3 января 1660 года «мистер Шепли, Холи и Мур обедали со мной говядиной с капустой и соленой свининой». Мясо было главным продуктом питания в то время, и примечательно, что у Пипса на столе два вида мяса. Обедали тогда в полдень. В другой раз Пипсу подавали блюдо с мозговыми косточками и баранью ногу, филей телятины и блюдо из птицы вместе с двумя дюжинами жаворонков. Были и рыбные обеды, но, когда ему предложили блюдо из осетрины, «я увидел много маленьких ползущих червячков, думаю, из-за несвежего маринада».

Пил он эль и «крепкую воду», по всей видимости джин. После обеда нередко устраивалась «сумасшедшая суета» с играми и фантами. Спортивные игры были самые разные, включая ту, которую Пипс называл «метание в петухов»: нужно было попасть палкой в птицу, привязанную за ногу. Тому, кто оглушал птицу, разрешалось ее приготовить и съесть. Кроме того, он посещал петушиные бои на новой арене у Шу-Лейн. Из его записей становится известно и о других событиях того времени. Осенью 1661 года появилась новая болезнь с «лихорадочным ознобом и жаром».

Чистоплотность той эпохи, по всей видимости, весьма сомнительна. Запах стоял, «будто на здании ведомства лежала лопата дерьма». Пипс пошил костюм из плаща, который вонял, «будто на него нагадили с год назад». «Этой ночью мне приснился сон, что я описался, проснулся – так и есть». Направляясь в Гилдхолл, он «по дороге зашел опорожниться в дом мистера Ролинсона». Однажды он забыл взять на ночь горшок, «поэтому пришлось встать и помочиться в камин». В театре «одна дама по ошибке наплевала» на него, «не заметив». Иногда он мылся теплой водой, иногда мыл ноги, но такие события случались достаточно редко, судя по тому, что они удостаивались упоминания. Его жена Элизабет сходила в общественную баню, после чего Пипс написал: «Она считает, что теперь никакая грязь к ней не пристанет, – могу только гадать, как долго это продлится». Понятное дело, что в следующий раз «она мылась целый день, после четырех-пяти недель в постоянной грязи». Однако два месяца спустя появилась следующая запись: «Она обнаружила, что я завшивел, найдя у меня на голове и теле больше двадцати вшей, маленьких и больших».

Он был разборчив в одежде. Пипс заказал бархатный камзол, который называл «цветным костюмом до колен» с чулками того же цвета, поясом и новой шпагой с золоченым эфесом, а также черный костюм на белой подкладке. Осенью 1663 года он купил новое мохнатое пальто, отделанное золотыми пуговицами, и два парика. Потом он решил, что постижер должен остричь ему волосы и сделать из них еще один парик: «Затем я приказал всем моим служанкам посмотреть на меня в этом парике, и они пришли к выводу, что парик мне идет». Вскоре после того он приобрел еще и черный костюм из сукна, отделанный пурпурной тесьмой, и плащ на бархатной подкладке. «Одежда, – писал он, – великое дело». Он выходил на улицу, «конечно, чтобы немного побахвалиться своим новым костюмом». Бедняга тот, «кто ходит без перчаток».

Это было общество, жившее напоказ, в котором главные фигуры тоже были актерами. В ярком костюме и новом парике Пипс мог совершать променад с женой в определенных элитных местах, например в районе Грейз-Инн, а их вещи за ними «несла женщина». Было совершенно обычным делом остановить и спросить «простого» человека, не готов ли он или она за небольшую плату сделать то или это. В отношении к слугам могли проявлять суровость, даже в относительно миролюбивой семье Пипса. Пипс иногда бил своего мальчика, пока у него не начинала болеть рука, а Элизабет была обязана «бить маленькую девочку»: «Потом мы запирали ее в подвале, и там она сидела всю ночь».

Достаточно хорошо известны его приключения с женщинами. Когда в окне винного магазина заметили, что он целует женщину, кто-то с улицы крикнул: «Сэр, почему вы так целуете благородную даму?» – и бросил в окно камнем. Он решил присоединиться к приходу церкви Святого Диониса в лондонском Сити после того, как заметил, что «туда ходит много прекрасных женщин». Он всегда с вожделением смотрел на них и старался прикоснуться. Одна молодая леди, из прихода другой церкви, достала из кармана несколько булавок, чтобы колоть его, если он будет приставать. О своих сексуальных опытах он писал шифром: «mi cosa голый», например, значило «мой обнаженный пенис». Он «продвигался» и «получал», как он говорил, много раз. Однако мог удовлетвориться и меньшим. «Я сел в экипаж, где была миссис Книпп, и взял ее к себе на колени (в экипаже не было свободных мест), ласкал ее грудь и напевал».

Насилие на улицах не было редкостью. При одной ссоре он дал своему противнику «пару хороших пощечин, а увидев, что он не отвечает, добавил еще одну». Констебль с караульным ходили по улицам, чтобы предотвращать озорство и нарушения порядка. Однажды они заметили, что на заднем дворе Пипса не закрыта дверь, «и поэтому вошли, чтобы проверить, в чем дело».

Пипс «увлекался картами». Карты и азартные игры в целом были популярным развлечением того времени. Играли все классы общества, лотереи использовались для пополнения общественных финансов. Однажды Пипс заплатил 18 пенсов, чтобы вступить в «кофейный клуб» острова Рота, члены которого встречались в таверне «Голова турка» на Джеррард-стрит. Кофейни появились в Лондоне восемь лет назад и сразу стали очень популярны среди торговцев и юристов Лондона. Однако торговцы и юристы не остались в одиночестве. Роджер Лестрейндж сетовал, что «каждый извозчик и грузчик теперь государственный деятель, и, конечно, кофейни вполне им подходят». Никакого внимания не обращалось на «положение и чины», и в кофейне, согласно автору сатирической поэмы «Гудибрас» (Hudibras) Сэмюэлу Батлеру, вместе сидели «джентльмен, ремесленник, лорд и разбойник».

В городе, где главную роль играли беседы и размышления, новости и слухи, кофейни были единственным важнейшим общественным местом отдыха и сбора информации. Лондон описывали по кофейням, стало обычным делом адресовать письма лондонцу «в “Греческую”» или «в “Радугу”». Маколей сказал, что кофейни практически превратились в политический институт. Однако в них обсуждали не только «свежие новости». Один раз Пипс «долго сидел с несколькими джентльменами за хорошей беседой о Римской империи». В конце 1664 года он заглянул в кофейню, чтобы попробовать новый напиток «шоколад»: «очень вкусно».

А затем «после обеда мы очень славно попели хором, а один из нас, Хазард, спел соло на старинный манер». Музыка и пение раздавались повсюду. Устраивались «песни по кругу». Ожидая адвоката, Пипс «сидел в его кабинете и пел». Перед сном Пипс часто играл на лютне. В одном из залов кофейни он слышал разные итальянские и испанские песни, а также канон для двух голосов на слова domine salvum fac regem. Зайдя провести время в «Эпсом Уэлс», он заметил нескольких горожан, которые, случайно встретившись, вместе пели хором. Пипс со своим молодым слугой привыкли вместе исполнять псалмы и церковные песнопения. Во время эпидемии чумы он нанял лодку, где уже был один пассажир, чтобы «вместе петь всю дорогу».

Как многие его современники, Пипс, похоже, без предвзятости смотрел на превратности веры и религиозного рвения. Одним воскресеньем он «вышел на улицу и заглянул в несколько церквей». Если ему нравилась проповедь, он мог остаться до конца, но несколько раз случалось, что во время молитвы он погружался в сон. Когда изобретатель сэр Сэмюэл Морланд и его жена вошли в церковь с двумя лакеями в ливреях, паства обратила «на них большое внимание», особенно «провожали взглядом до кареты после проповеди». Он отметил также: «Я рассматриваю религию, будь она чем хочет, как причуду… и поэтому ценю ее, как все остальные вещи». Однако находилось место и суевериям. Он носил с собой заячью лапку как амулет, защищающий от болезней, но его товарищ заметил, что действие амулета не распространяется на других. Как только он потрогал лапку, его «живот начал бурлить и пускать газы».

При работе в Военно-морском ведомстве было обычным делом принимать подарки от различных претендентов на должность или привилегии. Однажды ему в оплату за «любезность» по очереди поднесли рапиру, бочку вина, халат и серебряную ленту для шляпы. Его начальник Монтегю говорил Пипсу: «За это время я сделаю для тебя все, что в моих силах, чтоб ты заработал». Он жаждал извлечь прибыль из найма нескольких судов для службы в Танжере; он получил долю от выручки, «которой не требовал, но с которой молча согласился». Когда ему вручали пакет с деньгами, он вынимал золотой или несколько монет серебром, все время отводя взгляд, будто намекая: «Я могу сказать, что не видел денег в бумагах, если меня когда-нибудь об этом спросят». Коммерция любого рода составляла суть государства, и Пипс стремился найти своему брату хорошую жену, «стоимостью в двести фунтов в живых деньгах». При дворе, писал он, царили «похоть и выгода».

У него было несколько любопытных знакомств. Он записал, как один джентльмен в течение одного 1659 года служил восьми разным правительствам, «и он действительно перечислил все, а потом с девятым, к сожалению, потерпел неудачу, а именно с тем, которое пришло с королем». Пипс находился рядом с королем, когда одна женщина из квакеров передала ему петицию. Карл заспорил с ней, а «она только повторяла “О король!”» и все время «тыкала» ему. Пипс имел беседу с экспериментатором Джоном Спонгом, который рассказал ему, что «с помощью микроскопа собственной конструкции обнаружил, что крылья у моли устроены так же, как перья крыла птицы». Пока Пипс и Спонг беседовали, нескольких сектантов арестовали за посещение тайного молитвенного собрания. Пипс добавил, что «они шли, как овцы, не оказывая никакого сопротивления». Тогда было обычным для мужчин и женщин лить слезы и от радости, и от горя.

Это была эпоха научных наблюдений и экспериментов. Один знакомый притащил в дом Пипса 12-футовое стекло, через которое они пытались разглядеть Луну, Сатурн и Юпитер. На улице Пипс случайно встретил Роберта Гука, и экспериментатор сказал ему, что может подсчитать количество взмахов, которые муха делает своими крыльями. До этой встречи Пипс ходил на лекцию Гука по искусству сбивать войлок. Во время путешествия на лодке из Ротерхита в Грейвсенд он читал книгу Роберта Бойля «Гидростатические парадоксы» (Hydrostatical Paradoxes).

Пипс обратил внимание на «замечательную редкость: рыбок, которые живут в стеклянном сосуде с водой». Когда он купил часы, они ему так нравились, что он постоянно держал их в руке и «по 100 раз смотрел, сколько сейчас времени». Он посетил загородный дом ювелира сэра Роберта Вайнера. Там «он показал своего черного мальчика, который умер от туберкулеза; после смерти он приказал высушить тело в печи, и теперь мальчик лежит в ящике целый». Стало очень модно иметь чернокожих слуг, рабов, привезенных из Западной Африки.

В День благодарения, 14 августа 1666 года, на праздновании недавней морской победы над голландцами, семья и друзья Пипса очень веселились, «кидая фейерверки и поджигая друг друга и людей по другую сторону улицы». Потом они начали «мазать друг друга свечным жиром и сажей, пока большинство… не стали похожи на чертей». Они пили, танцевали и наряжались в маскарадные костюмы. Один мужчина нарядился в слугу и танцевал джигу; Элизабет Пипс с подругами надели парики. Пипс время от времени замечал, что без компании мало удовольствия.

Об этой эпохе напоминают несколько устойчивых выражений, например «он говорил, как свинья» (he talked hoghigh). «Я как на сносях…» (I am with child that) или «Я изболелся из-за…» (I am in pain for) означают «Я с нетерпением жду чего-то или надвигающегося события». Чьи-то нелепые выходки «заставят смеяться только собаку». «Я смеялся так, что чуть не взорвался». «Если поставила тесто, то пусть спечет».

Однажды зимней ночью, пишет Пипс, под его окном прошел ночной сторож, он звонил в колокольчик и кричал: «Час ночи, холодно и ветрено». Пора в постель.

39. «Еще не умер?»

Надежды, сопровождавшие правление Карла в самом его начале, рассеялись. Стало ясно, что он не идет ни в какое сравнение с Оливером Кромвелем. Былых кавалеров глубоко возмущали безнравственный двор и скверное управление страной. Государственные доходы тратились неразумно, а сам король проводил время за карточным столом и, как сказал Джон Ивлин, «самодовольно проматывал горы золота». Важнейшие вопросы политики и религии не могли получить решения в атмосфере свар между кликами, коррупции, цинизма, постоянных склок; единственное, что объединяло королевских министров, – взаимная ненависть. Королю не хватало терпения или ума, чтобы разработать четкий политический курс или сформулировать хотя бы идеи этого курса. Он был немногословен и скрытен, избегал лишний раз высказывать свое мнение о людях и их делах. В 1662 году Кларендон писал герцогу Ормонду: «Самое ужасное, что король как никогда раздражен, мало занимается делами. Это разбивает мне сердце, заставляет меня и других ваших друзей чувствовать усталость от жизни».

Однако и самого Кларендона, наиболее значительную и лояльную фигуру режима, тоже резко критиковали. Осенью 1662 года выяснилось, что именно он сыграл главную роль в продаже французам Дюнкерка. Солдаты Кромвеля отбили крепость у испанцев, а теперь единственное английское владение в континентальной Европе надо передать старому врагу страны. Для продажи существовали основательные причины: содержание порта обходилось недешево, а существенного значения для национальных интересов он никоим образом не имел, однако его сдачу (именно так называли это решение) расценили как акт предательства. Кларендона обвинили в том, что он принял от французов взятку, и большой особняк, который он тогда строил в Лондоне, прозвали «Дюнкерк-Хаус». Торговцы особенно опасались, что Дюнкерк превратят в базу для каперов и будут захватывать их корабли. Когда известие о продаже распалило толпы лондонцев, городские ворота закрыли и удвоили караулы в разных очагах напряженности.

В конце года король попытался успокоить религиозные противоречия в стране принятием «Декларации о веротерпимости», в которой выразил сожаление, что не смог установить «свободу умиротворенной совести». Он предложил парламенту предоставить ему право освободить часть подданных от исполнения «Акта о единообразии» и начать отменять уголовное преследование тех католиков, которые «будут жить мирно, скромно и без скандалов». Это самое очевидное из возможных свидетельств, что парламент слишком далеко зашел в навязывании Англиканской церкви всему королевству. За эти действия он мог также винить Кларендона. Лорд-канцлер тогда мучился подагрой, находился дома и не имел возможности возразить.

Однако обращение короля было проигнорировано. Когда в феврале 1663 года открылась четвертая сессия «Кавалерского парламента», палата общин отказалась ратифицировать его декларацию. Королю пришлось прекратить обсуждение этого дела, чтобы избежать возможной конфронтации. На самом деле это было знаменательным поражением, поскольку он оказался не способен обеспечить королевскую прерогативу в религиозном вопросе. Весной 1663 года был принят новый «Закон о милиции», по которому местная милиция реформировалась и передавалась под контроль лорд-лейтенантов каждого графства; им предоставлялись достаточные средства, чтобы рекрутировать большее количество людей. Сообщалось, что эта мера необходима для борьбы с постоянной угрозой заговоров и подстрекательств к бунту, но некоторых всерьез пугала вероятность, что король может использовать войска в других целях.

Однако приоритетом был военный флот, а не армия. Когда парламент снова возобновил работу весной 1664 года, одной из его первых мер стало принятие декларации или «резолюции о торговле», направленной против голландцев. В декларации высказывалось недовольство тем, что «подданные Соединенных провинций» нарушают королевские права в Индии, Африке и других местах, нападая на английских купцов, и ближе к дому также наносят тем «ущерб, обиды и телесные повреждения». Считалось, что голландцы хотят установить торговую монополию по всему известному миру, что было не менее опасно, чем «всемирная монархия», к которой стремится Людовик XIV.

Поэтому Голландскую республику рассматривали как угрозу английским кораблям и английской торговле, но, разумеется, и само существование республиканского строя могло считаться серьезной опасностью для Английского королевства. Религия врага была по характеру кальвинистской, и существовали опасения, что голландцы будут поддерживать дело своих единоверцев в Англии; в связи с этим они могут внести разлад между королем и государственной религией. «Торговая резолюция» представляла собой проявление англиканского роялизма, который отстаивали и палата лордов, и палата общин. Рвению палаты общин, в частности, соответствовали и ее действия. Общины согласились выделить королю беспрецедентную сумму в 2,5 миллиона фунтов стерлингов на ведение военных действий.

Официальное объявление войны состоялось в феврале 1665 года, после многомесячной подготовки. Дело, похоже, получило большую поддержку, насколько можно судить о таких вещах, особенно среди тех купцов и торговцев, которые получили бы выгоду от проблем голландской коммерции. Одним из заинтересованных лиц был брат короля Яков, герцог Йоркский. Он руководил Королевской Африканской компанией, которая специализировалась на работорговле, вкладывал деньги и в другие коммерческие предприятия. Конфликт, таким образом, описывали как первую чисто торговую войну в английской истории. Один торговец пенькой, капитан Кок, сформулировал так: «Мировая торговля слишком мала для нас двоих, поэтому один должен потонуть».

В начале июня англичане под командованием герцога Йоркского одержали большую победу у Лоустофта: было захвачено или потоплено двадцать шесть голландских судов. Оба флота шли кильватерными колоннами, стреляя из пушек в борта и такелаж кораблей противника, пока один или более кораблей не «нарушали строй», – в этом случае поврежденные суда брали на абордаж или топили брандерами. Сражение шло несколько часов.

Звуки орудийных выстрелов долетали даже до Лондона. Джон Драйден в своем эссе вспоминал, что «грохот пушек обоих флотов достигал наших ушей по всему городу, поэтому каждый человек пребывал в тревоге, в ужасном ожидании исхода события, которое тогда имело решающее значение. Каждый шел за звуком туда, куда вело его воображение…». Успех мог бы быть еще более впечатляющим, если бы один придворный, пока герцог Йоркский спал в своей каюте, не приказал прекратить преследование уцелевших голландских кораблей – то ли из страха разбудить герцога, то ли снова договорившись с неприятелем, неизвестно. В любом случае победный напор не развернули в большую войну.