Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

27. Лик Божий

В середине ноября 1643 года парламент объявил себя верховной властью в стране, узаконив использование Большой печати вместо королевской. На одной стороне печати изображались гербы Англии и Ирландии, на другой – палата общин. Однако один из самых важных членов этой палаты уже не принимал участия в заседаниях парламента. Джон Пим был ключевым стратегом парламентского дела: тихий революционер, он разыгрывал свои карты в основном за сценой, использовал временные отступления и победы, а также частично контролировал лондонскую толпу. Осмотрительно и неспешно он поддерживал направление и силу движения против короля.

Его смерть от рака кишечника только усилила разногласия и деление на фракции в Вестминстере, где одни хотели почетного соглашения с королем, а другие требовали полной победы. Распри существовали и при королевском дворе в Оксфорде, там яростно обсуждали вопросы ближайшей тактики и общей стратегии. Одни, например, выступали за наступление на Лондон, а другие считали необходимым захватить юго-западные графства. Придворный короля Эндимион Портер заметил, что потребуется вмешательство Господа, чтобы излечить все противоречия между сторонниками короля. Как очень часто бывает, самые ожесточенные сражения происходили между теми, кто находился на одной стороне.

В конце января 1644 года Карл созвал в Оксфорде парламент из своих приверженцев. На заседание собралось подавляющее большинство палаты лордов и примерно треть палаты общин. Теперь в королевстве было два борющихся за власть парламента. Церемония открытия парламента в Оксфорде состоялась в большом зале колледжа Крайст-Черч. В своем традиционном обращении король сказал, что «желает получить от парламентариев совет, что, по их мнению, необходимо для исправления печального и расстроенного положения дел королевства». В качестве меры предосторожности он также привел из Ирландии несколько армейских полков, которые раньше были выделены для подавления мятежников.

В следующем месяце Вестминстерский парламент сформировал «Комитет обоих королевств». В один из самых ответственных моментов войны в середине января 20 000 шотландцев уже перешли границу для поддержки дела парламентаризма. После продолжительных переговоров со своими английскими союзниками они явились защищать общую протестантскую веру в форме «Торжественной лиги и Ковенанта» между двумя народами. В начале февраля парламент проголосовал, что этот договор должны признать под присягой все англичане старше восемнадцати лет. Имена тех, кто откажется присягать, следовало сообщать в Вестминстер. Новый Комитет, состоящий из английских и шотландских представителей, будет направлять ход войны. Среди членов комитета были граф Эссекс и Оливер Кромвель.

Впервые военное преимущество оказалось на стороне парламента. В сражении у деревеньки Черитон в графстве Гэмпшир силы роялистов потерпели сокрушительное поражение, теперь парламентская кавалерия ни в чем не уступала роялистской. Оливера Кромвеля произвели в генерал-лейтенанты Восточной ассоциации, где он приступил к организации из кавалеристов семи графств единой боевой силы. Финансовые ресурсы парламента, учитывая контроль над Лондоном и многими портами Англии, в любом случае превышали возможности короля. Карл располагал армией, примерно в половину меньшей армии противника. Многие люди на обеих сторонах понимали, что с продолжением войны положение короля будет усугубляться.

В начале лета того года две парламентские армии под командованием графа Эссекса и сэра Уильяма Воллера пошли в наступление на Оксфорд, чтобы взять его в тиски. Королю удалось уйти из города с 7000 солдат: 6 июня он ускользнул в Вустер. Карл также получил известие об осаде роялистского Йорка. Из Вустера Карл написал принцу Руперту «о крайней необходимости». Король настаивал, чтобы его племянник двигался на освобождение Йорка.

Принц Руперт подошел к Йорку в последние дни июня, но обнаружил, что войска парламента сняли осаду. Побуждаемый бравадой или верой в собственную стратегию, он преследовал противника до болот Марстон-Мура на севере графства, где состоялась, по всей видимости, финальная схватка. Парламентские солдаты с белыми платками или кусочками белой бумаги на шлемах представляли собой мощную силу. Они первыми перешли в наступление с господствующей высоты, и их стремительная атака рассеяла роялистов. Очевидец события Артур Тревор написал, что «с обеих сторон было много дезертиров, задыхающихся, безгласных, исполненных ужаса, ничуть не похожих на людей».

В этом самом крупном в истории сражении на английской земле полегло 4000 королевских солдат, его армия была разбита. В письме к родственнику Валентину Уолтону Кромвель написал о противнике, что «Господь дал их жнивьем под наши мечи». Принц Руперт, более с насмешкой, чем с восхищением, нарек победоносных командиров противника «железнобокими». Города Йорк и Ньюкасл сдались. Это была значительная победа для парламента, и именно она, если оглянуться назад, ознаменовала перелом в ходе гражданской войны.

Победа Кромвеля при Марстон-Муре подняла его авторитет в парламенте не меньше, чем на поле боя. Один из его самых известных противников, граф Кларендон, признал, что Кромвель обладает «сильным духом, поразительными осторожностью и прозорливостью, а также наиблагороднейшей твердостью». Он был решителен и бесстрашен – достойный противник для любого короля.

В свои юные годы Кромвель ничем не выделялся среди сверстников и, казалось, был вполне доволен, управляя хозяйством на юго-восточных землях Центральной Англии. Однажды он сказал о себе: «Рожденный джентльменом, я жил, не занимая значительного положения, но и не в полной безвестности». Он был одним из тех, кого называли «средним классом». Тем не менее, находясь в таком вполне завидном положении, он терзался суеверными страхами и в первые годы семейной жизни обращался к лондонскому психиатру, который записал в своем журнале посетителей, что Кромвель valde melancholicus; под этими словами доктор подразумевал, что его пациент был нервозен и депрессивен в крайней степени. Другой врач предположил, что он страдает ипохондрией и в состоянии стресса или нервного возбуждения будет время от времени болеть.

Религиозность Кромвеля была главной особенностью его натуры. Угнетенное состояние духа послужило питательной средой или катализатором для внезапного откровения (и мы не знаем, когда именно оно снизошло), что он один из «избранных». Ослепительный свет благодати Божией окружил его, и он преобразился. Кромвель писал своей кузине Элизабет Сент-Джон: «Я живу (вы знаете где) в Мешеке, который, говорят, символизирует «продление», в Кедаре, что означает «мрачность», но Господь еще не оставляет меня». Это отсылка к 120-му псалму: «Горе мне, что я пребываю у Мосоха, живу у шатров Кидарских». Аллюзии на библейские тексты и истинная набожность составляли основу веры Кромвеля.

Он знал, что был спасен милостью Божией, и уверенность в искуплении лежала за всеми его решениями; он безоговорочно верил в силу воли Божией управлять поступками людей. Он ждал и молился о знаке. Он писал: «Мы следуем за Господом, который указывает нам путь». Он искал божественного значения в происходящих вокруг него событиях и рассматривал все в контексте вечного бытия Бога. Поскольку он имел свое понимание того, что он называл «истинным знанием» и «вечной жизнью», его раздражали религиозные дебаты и доктринальные тонкости. Что они значат перед всеподавляющей силой Господа? Как-то Кромвель сказал: «Я скорее согласился бы, чтобы у нас разрешили магометанство, чем позволил бы хоть одному из детей Божиих терпеть гонения».

В первые годы в парламенте он не был особо успешным: его считали убедительным и страстным, но не изрядным оратором, иной раз его речь была нескладной и непривлекательной. Однако при его родственных связях в Вестминстере (пуританская партия в определенном смысле представляла собой широкий круг родственников) Кромвель настойчиво и неутомимо сражался за парламентское дело. Он умело работал в комитетах и тонко разбирался в человеческих характерах. При этом он утверждал, что старается не для собственного блага, а для дела, которое выбрал.

Кромвель отличался своеобразной внешностью. Лондонский доктор, у которого он консультировался, отметил, что у него на лице прыщи. На лбу и подбородке их замещали бородавки. Густые каштановые волосы Кромвель всегда носил длинными, выпущенными поверх воротника, у него были тонкие усы и пучок волос прямо под нижней губой. Нос был настолько выдающимся, что один из его офицеров, Артур Хейзелриг, однажды сказал ему: «Если вы обманете, я больше никогда не поверю человеку с большим носом». Глаза Кромвеля, серо-зеленого цвета, по словам Эндрю Марвелла, излучали «проницательную доброжелательность». Ростом он был почти 1,8 метра, и тело, согласно его камергеру, имел «хорошо сложенное и сильное». Кромвель был «вспыльчив», но отходчив, и «участлив… почти по-женски». В компании часто бурно веселился, проявляя склонность к грубому народному юмору. Случалось, что Кромвель, по словам Ричарда Бакстера, вел себя чересчур «оживленно, весело и деятельно, как с другими людьми бывает, когда они выпьют лишнюю кружку».

Кромвель, как и его противники-роялисты, страстно любил охоту с ловчими птицами и гончими собаками, увлеченно играл в шары. Он очень любил музыку. Его товарищ Балстроуд Уайтлок вспоминал, что «иногда он весело проводил время с нами и, забывая о своем высоком положении, вел себя совсем по-дружески, для развлечения мы обычно сочиняли стихи, и каждый должен был проявить фантазию. Как правило, он заказывал табак, трубки и свечу, время от времени сам брал табак, а потом снова погружался в свои серьезные большие дела».

В конце 1644 года его большое дело состояло в том, чтобы продолжать войну, пока король не капитулирует, однако эту цель не поддерживали другие командиры парламентской армии. В частности, граф Эссекс и граф Манчестер хотели каким-либо образом достичь компромисса с Карлом; поэтому некоторые и подозревали, что они не усердствуют в наступлениях. Манчестер часто повторял, что начать войну легко, но никто не может сказать, где она завершится. Он командовал Восточной ассоциацией, в состав которой входил генерал-лейтенант Кромвель, и стремление графа к урегулированию конфликта привело к полной потере доверия между ними. Манчестер особенно нетерпимо относился к сектантам, называл их «фанатиками» и причислял к ним самого Кромвеля.

На одном из заседаний военного совета произошел следующий диалог.

Манчестер. Пусть мы хоть девяносто и девять раз победим короля, он все равно король, и его потомки тоже будут королями; но, если король однажды победит нас, мы пойдем на виселицу, а наши дети станут рабами.

Кромвель. Милорд, если все обстоит таким образом, зачем мы вообще взялись за оружие? Значит, нам совсем не следует сражаться. Если так, давайте заключим мир на любых условиях.

Кромвель уже писал своему родственнику, что «некоторые люди в наших рядах чрезвычайно медлительны».

Конфликт между двумя военачальниками достиг апогея после безрезультатного сражения с королем при Ньюбери, где показалось, что Манчестер сознательно отвел свои войска. Считается, что он сказал одному из своих офицеров, который настаивал на немедленных действиях: «Вы кровожадный человек. Господь посылает нам мир, потому Бог никогда не помогает нам превращать наши победы в сокрушительные». Кромвель и прочие сочли, что Манчестер изменил общему делу.

Ближе к концу ноября Кромвель явился в палату общин, чтобы обвинить Манчестера: «затягивание всех действий» графом и его «уклонение от боев» исходят из нежелания вести войну «до полной победы». Соответственно, его верность делу находится под подозрением. Через три дня Манчестер нанес Кромвелю ответный удар в палате лордов и обвинил своего противника в нарушении субординации и клевете. Кромвеля осуждали за слова, что он предвкушает тот день, когда в Англии не останется аристократов. «Партия мира» с парламентской стороны рассматривала возможность обвинить Кромвеля в измене, но парламентариев убедили в неразумности такого шага. На улицах города обнаружили листовку с нападками на Эссекса и Манчестера со словами: «Увы, бедный парламент, тебя предали!»

9 декабря Кромвель добился преимущества. Он заявил в палате общин: «Наступило время либо говорить, либо навсегда умолкнуть. Теперь речь идет о спасении обескровленной, почти умирающей страны, о выводе народа из того положения, в которое его уже поставила продолжительная война. Не предприняв стремительных, эффективных и решительных действий… мы заставим королевство потерять терпение и возненавидеть парламент». Он понял, что только полная победа над королем принесет результат.

Восточная ассоциация уже проинформировала «Комитет обоих королевств», что местных взносов недостаточно для содержания войск, и Комитет в связи с этим решил «рассмотреть модель постоянной милиционной армии». Это была благоприятная возможность для Кромвеля. Пришло время реорганизовать различные подразделения на разной основе, а Кромвель считал самой разумной модель собственного полка «благочестивых» солдат. Он говорил, что лучше будет иметь дело «с простым капитаном, который знает, за что он сражается, и любит то, что знает, чем с тем, кого вы называете джентльменом и который ничего больше из себя не представляет».

Сразу после выступления Кромвеля поднялся другой член палаты общин, Зуч Тейт, и предложил полную реорганизацию армии. Во-первых, надлежало сместить таких ненадежных и слабых командующих, как Эссекс и Манчестер. Так, Тейт, вне всякого сомнения по согласованию с Кромвелем, призвал принять так называемый Билль о самоотречении, по которому члены парламента не могли занимать командные посты в армии и официальные должности в государстве. Это позволило сразу убрать из руководства высшую знать. Теоретически под закон попадал и Кромвель, однако многие справедливо полагали, что для такого успешного военачальника сделают исключение. Таким образом, можно подумать, что Кромвель затеял это предприятие, чтобы получить единоличное командование.

На этой же сессии парламента отменили празднование Рождества. Палата общин сочла традиционный праздник поощряющим «свободу плотских удовольствий», вместо того этот день должен был стать временем поста и покаяния.

Кромвель заявил коллегам, что, пока «вся армия не будет построена заново на основе строгой дисциплины», решительной и полной победы не получится. В итоге силы парламента получили название «Армия нового образца», а враги дали ей прозвище «Новая башка». Фактически это была регулярная армия, из которой удалили всех командиров аристократического происхождения. Никогда раньше английская армия не создавалась на подобных принципах. Она строилась на государственной основе и содержалась за счет нового государственного налога; боевой дух солдат, таким образом, поддерживало регулярное жалованье. Это была профессиональная, дисциплинированная и целеустремленная армия. Главнокомандующим назначили сэра Томаса Ферфакса по прозвищу «Черный Том» за смуглый цвет кожи, раньше он командовал Северной армией парламента.

Конечно, новую армию не набирали, а составили из прежних полков, однако сформировали как цельную, более решительную силу с одной целью – победить короля в сражении. Именно поэтому Эссекса и Манчестера отстранили от командования. В полученных Ферфаксом указаниях не содержалось упоминания о старом положении, что он обязан оберегать безопасность короля на поле боя. Были изготовлены новые мушкеты, мечи и пистолеты; мундиры для пехотинцев сшили из красного сукна, они стали стандартной формой английского солдата на последующие 200 лет.

Некоторые офицеры свято верили в свою религиозную миссию. Полк Кромвеля, например, считал свое формирование «соединенной Церковью». «Идите, – объявил один проповедник, – и сражайтесь во славу Господню!» Маловероятно, что остальная часть армии разделяла эту религиозную цель, но, возможно, их вдохновляло рвение более благочестивых товарищей.