Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако что же на тот момент подразумевалось под благочестивостью? Кромвель и его коллеги разделяли позицию индепендентов в религиозном вопросе, фактически поддерживая в Англии веротерпимость; а граф Манчестер и его сторонники принимали пресвитерианство, не оставляя места другим конфессиям и группам. В этом стремлении их поддерживали шотландские союзники. Когда парламент еще обсуждал план устройства новой армии, Книгу общих молитв уже отменили и вместо нее утвердили пуританское «Руководство по богослужению». Новый текст должна была донести народу национальная пресвитерианская система. Просуществовать этой системе предстояло недолго.

Одного из главных истолкователей Книги общих молитв теперь отправили на плаху. 10 января 1645 года архиепископ Лод был взят из Тауэра для казни на Тауэр-Хилл. Он сказал собравшимся там людям, что «это очень неудобное место». Встав на колени перед палачом, он громко помолился о «милости раскаяния всем кровожадным людям, но, если они не покаются, Боже, разрушь все их замыслы». Эссекс горевал о гибели старика. «Неужели это та свобода, – спрашивал он, – которую мы обещали отстоять собственной кровью?» Основатель политической философии Томас Гоббс писал, что «это было сделано в угоду шотландцам». В тот год пролилось очень много крови.

Хотя теперь обе стороны проявляли мало стремления к компромиссу, в феврале 1645 года в Аксбридже все-таки прошли короткие переговоры. Две группы переговорщиков поделили город: парламентская команда разместилась в одной гостинице, а делегация роялистов – в другой. Разумеется, ни о чем не договорились, однако король по-прежнему сохранял оптимизм по поводу собственных шансов. Несмотря на катастрофу Марстон-Мура, он еще не был окончательно разгромлен и рассчитывал, что разногласия в стане противника между индепендентами и пресвитерианцами дадут ему преимущество. Он проявлял спокойствие и упорство, уверенный, что никто не может тронуть помазанника Божия. Его командиры и его войска по-прежнему достойно противостояли парламентской армии.

Кроме того, Карл получил радостные известия из Шотландии, где его главный сторонник граф Монтроз уже одержал значительные победы над шотландскими ковенантерами. «Позвольте мне, – писал ему Монтроз, – покорнейше заверить Ваше Величество, что по милости Божией я имею наилучшие надежды привести королевство к покорности Вашему Величеству». Этот поворот растревожил армию ковенантеров на севере: они стали думать, не стоит ли уйти из Англии, чтобы сражаться за родную землю. Короля твердо заверили, что военная удача от него не отвернется.

Новая кампания началась весной 1645 года. В первых числах мая Армия нового образца под командованием сэра Томаса Ферфакса готовилась осадить Оксфорд. В процессе этой операции главнокомандующий получил из Вестминстера сообщение, что Карл без промедления отвел свою армию в восточную часть центральных графств Англии, где взял штурмом и разграбил парламентский городок Лестер. Теперь Ферфакс решил преследовать короля, Оливер Кромвель был заместителем Ферфакса.

Откладывать большое столкновение уже не представлялось возможным. 14 июня две армии сошлись в полях у деревни Нейзби в графстве Лестершир, парламентарии обладали значительным преимуществом в численности. Когда парламентские силы предприняли тактическое отступление к холмам, принц Руперт попался на их уловку и бросился со своей кавалерией в погоню. Кромвелю удалось отбить нападавших, а затем атаковать конницу роялистов. Королевская пехота какое-то время оказывала сопротивление, но потом под совместными ударами Ферфакса и Кромвеля рассредоточилась и в хаосе отступила. Парламентские солдаты преследовали роялистов 22,5 километра, пока те не укрылись в Лестере.

Сражение при Нейзби стало сокрушительным поражением короля. Его пехота была уничтожена, 5000 его солдат и 500 офицеров попали в плен, оружие и артиллерия оказались захвачены. С женщинами из лагеря роялистов победители обошлись с редкой жестокостью: ирландкам «проломили головы», англичанок изуродовали, изрезав кинжалами лица. После битвы Оливер Кромвель объявил, что «это не что иное, как рука Господа, и только Ему одному принадлежит слава победы». Кларендон сделал вывод, что при Нейзби «король и королевство были утрачены».

Для короля к ужасу добавилось унижение. Среди захваченных в сражении фургонов находился и тот, в котором хранилась вся его личная переписка. Когда шкатулку короля открыли, вскрылись его интриги с ирландскими католиками в попытках получить от них подкрепление солдатами, всплыли планы использовать французских и шведских наемников ради своего дела. Теперь можно было утверждать, что Армия нового образца на самом деле государственная армия, готовая защищать Англию, и при Нейзби она решительно доказала свою пригодность для этой цели. Армия нового образца также продемонстрировала, какую силу на тот момент приобрели индепенденты. Кромвель был человеком, избранным для будущей славы, и, согласно Балстроуду Уайтлоку, «он начал становиться великим, вызывая зависть многих других людей». Многие поверили, что Бог именно с ним.

Большинство сторонников и советников короля считали, что роялистское дело безнадежно и ему следует уступить необходимости договариваться с парламентом. Сам Карл время от времени боялся худшего и в тайном письме сыну написал: «Если меня когда-либо возьмут в плен мятежники, приказываю тебе… никогда не принимать условий, которые унижают твою честь, опасны для твоей жизни и умаляют королевскую власть». Тем не менее он отказался держать возле себя «унылых людей». Карл предпочел занимать себя охотой и развлечениями. Он прогуливался по окрестностям между Херефордом, Оксфордом и Ньюарком, тремя из последних оставшихся в его королевстве крепостей.

Принц Руперт, чья неосмотрительность, возможно, стоила Карлу сражения при Нейзби, теперь поспешил в Бристоль. Ему требовалось защитить город от вражеской армии, которая могла обрушиться на него в любой момент. Из Бристоля он написал товарищу: «Его Величеству не осталось иного способа сохранить свою династию, королевство и дворянство, кроме переговоров». Когда Карлу показали это письмо, он пришел в ярость. В ответе он писал, что как солдат и государственный деятель «должен сказать, что для этого нет иного шанса», кроме его гибели, но как король и христианин он знал, что «Господь не позволит преуспеть мятежникам и предателям».

Но вышло по-иному. В Ленгпорте, южнее Бристоля, 10 июля 1645 года Армия нового образца, отдохнув после победы при Нейзби, нанесла решительное поражение юго-западной армии роялистов. Кавалерия короля была ликвидирована, и его последняя надежда победить в этой войне, казалось, окончательно исчезла. Кромвель ликовал. «Разве видеть это, – сказал он, – не значит узреть лик Божий?»

28. Дворец свободы

На фоне описания военных побед и поражений прошло незамеченным одно парламентское событие. 14 июня 1643 года парламент принял закон для «предотвращения и пресечения бесцензурной печати». Было объявлено необходимым запретить «большие злоупотребления последнего времени и частые беспорядки при печатании многочисленных лживых, подложных, возмутительных, мятежных, очерняющих и запрещенных газет, брошюр и книг к великому поношению религии и правительства». Соответственно, создали комиссию цензоров для лицензирования новых публикаций и изъятия всего, что печатается незаконно.

Один республиканец горько сожалел об этом возвращении к порочной практике прошлого; по его мнению, ей не должно было быть места в новой жизни, наступления которой он столь сильно желал. Пресвитерианские члены парламента, в большинстве своем стоящие за этой мерой, могут с таким же успехом «убить человека, как и уничтожить хорошую книгу; тот, кто убивает человека, убивает разумное существо, созданное по образу Божию, но тот, кто уничтожает хорошую книгу, убивает сам разум, убивает сам образ Божий. Многие люди своей жизнью только обременяют землю, а хорошая книга – драгоценный жизненный сок творческого разума, накопленный и сохраненный для следующих поколений». Невозможно не узнать в этих словах стиль Джона Мильтона.

Мильтон был лондонцем, вдохновляемым страстью к исследованиям и сознанием своего дарования. С юных лет он сидел над книгами при свече на Брэд-стрит, обдумывая легенды и истории, пока не получил достаточно знаний и времени, чтобы писать легенды и историю своей страны. Он родился республиканцем, питал антипатию к власти и дисциплине в любой их форме. Придет время, когда он обличит Карла I на латыни, которую услышит весь мир. Мильтон заявил, что Англия – «богоизбранная нация». Его пророчество поддержали другие священнослужители того периода, подчеркивая таким образом тысячелетние чаяния XVII века.

В 1637 году, на двадцать девятом году своей жизни, Мильтон написал в письме: «Мой талант таков, что ни отсрочка, ни отдых, ни забота, ни праздная мысль не отвлекают меня, пока я не дойду до цели и не завершу значительный период своей работы». Он читал так, как если бы это было необходимо для жизни; для него это и было жизнью. Однако волнения окружающего мира вскоре на время затмят ту яркую, особенную звезду, которой направлялось его плавание.

Мильтон отучился в Кембридже, а после остался при университете еще примерно на восемь лет, интенсивно продолжая образование частным образом. От природы обладающий превосходной внешностью и не менее превосходным умом, он отправляется в путешествие по Европе, посещая талантливых ученых и знающих поэтов. Его полная замечательных открытий поездка прервалась в 1639 году, когда ему пришлось вернуться в Лондон во время Епископской войны.

Он учился с чрезвычайным усердием, став поэтом, которого окружающий мир не смог бы не заметить при всем желании. Однако отчаяние того времени заставило его перейти от поэзии к прозе, к языку людей в споре и конфликте. В 1641 году он начал писать памфлеты против епископов, чем удовлетворил свой вкус к полемике во времена заблуждений и разногласий. В работе «Рассуждение об управлении церковью» Мильтон порицал тех прелатов, которые «насытили свои неблагодарные утробы» «порочными и раболепскими догматами»; они были вскормлены «тощими и противоречивыми лекциями… банальным курсом литературы» и наполнены «проституточной лестью… разлагающими мерзкими притираниями». Они – отбросы, блудницы, гробы отверзнутые. Язык улицы, кокни, который он слышал вокруг себя, явственно отражен в этих метафорах.

Свой трактат «Ареопагитика» Мильтон написал на Олдерсгейт-стрит, однако маленькая брошюра стала известна всему миру как самое яркое и вдохновенное выступление в защиту свободы самовыражения. Эту речь, утверждающую свободу слова и печати, Мильтон построил в стиле аттических ораторов, которые некогда выступали перед афинским народом; Ареопаг – это холм, где заседал суд последней инстанции. Мильтон ясно обращает внимание на республиканский и даже демократический характер английского парламента, называя его «высоким достойным судом». Он пишет пышно и изящно, строя предложения, подобные барочным дворцам, однако стиль его постоянно поверяется безотлагательностью и серьезностью пуританского дела.

«Ареопагитика» была подготовлена к печати осенью 1644 года, через два-три месяца после победы Кромвеля при Марстон-Муре. Надежды индепендентов парили высоко, и сам Мильтон также поддался вдохновению момента. На титульном листе брошюры значилось:

AREOPAGITICA

A SPEECH OF MR JOHN MILTON

For the Liberty of UNLICENC’D PRINTING,

To the PARLIAMENT OF ENGLAND[37].

Страстное выступление Мильтона за свободное выражение мнений, свободу мысли и сознания при построении нового мира стало мощным отрезвляющим средством для всех схоластов и доктринеров парламента, которые до некоторой степени захватили главенство с подписанием «Торжественной лиги и Ковенанта» с шотландцами в предыдущем году. Мильтон обрушился с критикой на невежд, большинство которых и составляли пресвитериане. Цензура и лицензирование, по мнению Мильтона, может «остановить ход истины». Народ Англии пострадает от такого закона, потому что «притупленная простота и ограниченность нашего знания» неизбежно приведут к «покорному единообразию» и «строгому внешнему формализму».

Мильтон настаивал, что «мы не должны уподоблять все знания нашей страны товарам, маркировать и лицензировать их, подобно тканям и тюкам с шерстью». Он вспоминал свое путешествие в Италию, где встречался с Галилео Галилеем, «состарившимся в тюрьме инквизиции». Если над Англией также должна сгуститься тишина единообразия, то «скоро станет бесспорным, что епископы и пресвитеры для нас суть одно и то же по имени и по существу». Что, если пресвитериане не лучше, чем церковь Лода с ее строгими предписаниями?

Чего же опасались цензоры и противники свободы? «Только тот, кто способен понимать и судить о пороке со всеми его приманками и мнимыми удовольствиями и тем не менее воздерживаться от него, отличать и предпочитать настоящее добро, – только тот есть истинный воин Христов. Я не могу воздавать хвалу той трусливой монашеской добродетели, которая бежит от испытаний и воодушевления, никогда не идет открыто навстречу врагу и незаметно уходит с земного поприща, где венок бессмертия нельзя получить иначе, как подвергаясь пыли и зною». Фразы Мильтона вздымаются, как набегающие на берег волны, а внутри эти волны бурлят поэзией. Предложения сложные, звучные и торжественные, но время от времени их стройность нарушают ирония и острое слово.

В «Ареопагитике» Мильтон обращается к гражданам с панегириком, который свидетельствует о чрезвычайной серьезности момента. «Лорды и общины Англии! Подумайте, к какому народу вы принадлежите и каким народом управляете: это не ленивая и тупая нация, a народ, обладающий живым, изобретательным и острым умом, способный создавать новое, тонко и сильно рассуждать, подниматься до высших ступеней человеческих способностей». Это великолепная дань интеллектуальным возможностям страны в период конфликта и разногласий. Мильтон считал Англию благословленной, как он говорил, «благоволением и любовью Неба». Именно эта вера придавала сил и оптимизма пуританскому делу.

Он пишет также, что маяк этого дела – Лондон. «Посмотрите теперь на этот огромный Город; Город-прибежище, дворец свободы, окруженный Его покровительством… Из мифического страха перед сектами и расколом мы вредим искренней и пламенной жажде знаний и разумения, которую Господь поселил в нашем Городе». Мильтон полагает, что нет ничего страшного в распространении схизматиков: все они – часть славы Божией.

Из всех писателей того времени Мильтон лучше других был способен воплотить значимость и решимость протестантства. В возвышенности его мыслей, в достоинстве и великолепии его величавых фраз мы можем прочувствовать неотъемлемое благородство той эпохи. «Мне представляется, что славный и могучий наш Народ поднимается, как сильный человек после сна, и сбрасывает с себя тяжкие оковы. Мне представляется, что он, будто орел, вновь молод и зорко видит при ярком свете полуденного солнца, очищая и усиливая свое давно помраченное зрение в самом источнике небесного сияния…»

[37] Ареопагитика / Речь Джона Мильтона / За свободу печати от цензуры, / Обращенная к парламенту Англии (англ.).