Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Если будет угодно вашему величеству, – ответил Лентхолл, – пока я нахожусь на месте спикера, у меня нет глаз, чтобы видеть, и нет языка, чтобы говорить что-то иное, кроме того, что прикажет мне парламент, слугой которого я здесь являюсь; и я покорно прошу меня простить, что не могу дать иного ответа на требование вашего величества».

Тут наступило то, что современники называли «долгой паузой» или «мертвой тишиной». «Хорошо, – в конце концов произнес король, – поскольку я вижу, что все птички улетели, надеюсь, вы пришлете их ко мне, как только они вернутся. Если нет, я найду всех сам, потому что их измена отвратительна, причем она такого свойства, что вы будете благодарить меня за ее раскрытие. Даю слово короля, что не намереваюсь применять силу, а буду преследовать их законным и справедливым образом, потому что никогда не имел в виду ничего другого». Карл вышел в большом смущении под раздающиеся отовсюду громкие крики: «Привилегия! Привилегия!»

Члены королевской партии в палате общин сразу поняли, что он совершил грубый, а возможно, фатальный просчет; его авторитет на ближайшее будущее потерян, и в состоянии понятного смятения они смиренно покорились решению парламента для большей безопасности переместиться в зал одной из лондонских гильдий. В вечер провалившейся попытки взять обвиняемых парламентариев весь город приобрел вид военного лагеря. Поперек главных дорог возвели баррикады и повесили цепи; жители предместий и самого города предложили парламенту свою помощь в случае, если на них пойдет армия Карла. Женщины грели воду, чтобы обливать кипятком наступающих кавалеров. Скрывающихся от короля членов парламента надежно укрыли в доме на Колман-стрит, известном центре радикальных схизматиков. Кто-то уже кричал, что король недостоин жизни. Карл фактически потерял столицу.

Однако Лондон был не единственным местом, где звучало недовольство. На следующий и в последующие дни тысячи людей из Кента и Бекингемшира, Нортгемптоншира и Лестершира, Эссекса и Сассекса, верхом и пешком двигались в Вестминстер с петициями к парламенту. В основном они жаловались на упадок в торговле, вызванный разногласиями и беспорядками в королевстве. Стране в результате политического кризиса угрожал стремительный экономический спад. Потеря доверия ограничила торговлю, розничные и оптовые торговцы Лондона припрятывали деньги до лучших времен. Большинство людей жаждало мира. Важно отметить, однако, что петиции из Кента и всех остальных мест адресовались парламенту как центру власти в стране.

10 января король уехал из Лондона в Хэмптон-Корт, появившись там настолько быстро и неожиданно, что во дворце не успели приготовить постели для него и его семьи. Карл сказал голландскому посланнику, что опасался за безопасность супруги в столице. Он снова увидит Лондон только через девять лет, когда вернется туда пленником. На следующий день члены парламента, которых король обвинял в государственной измене, вернулись по воде в Вестминстер, где их приветствовали ликующие толпы.

Военный арсенал страны располагался в Халле, там хранилось 20 000 единиц оружия и 7000 баррелей пороха. Король назначил графа Ньюкасла комендантом порта и арсенала, однако его опередили оперативные действия молодого парламентария Джона Хотэма, который убедил мэра Халла впустить его солдат. Затем комендантом города назначили отца этого парламентария сэра Джона Хотэма.

Палата общин издала обращение к властям всех графств, побуждая их «занять оборонительную позицию», а через день-два их попросили назначить своих наместников вместо тех, кто лоялен только к королю. Тогда король направил в парламент послание, в котором предложил сохранить привилегии его членов и защитить интересы истинной религии в обмен на обязательство сохранить его власть и доходы. Палата лордов хотела отправить простой ответ с благодарностью, но палата общин ответила требованием передать все крепости и армию для охраны порядка в руки своих сторонников.

В конце января Карл призвал всех верных ему лордов собраться в Виндзоре, куда он к тому времени перебрался. К нему присоединились четырнадцать пэров, таким образом большинство оставшихся в Вестминстере оказалось на стороне пуританской оппозиции. Лорды пуританской коалиции теперь могли большинством голосов своей палаты проводить все необходимые законопроекты. Так, 5 февраля палата общин представила лордам билль об исключении епископов из парламента. Темп событий ускорился. В середине месяца Карл и Генриетта Мария находились в Кентербери, на пути в Дувр, откуда королева должна была отплыть в Голландию. Она ехала, якобы сопровождая дочь на оговоренную свадьбу с принцем Оранским, но у нее были и более секретные цели: королева прилагала усилия к поиску военных наемников и materiel (оснащение), поскольку, как она сказала венецианскому послу, «чтобы уладить дела, нужно сначала их расстроить».

Тут королю доставили законопроект об исключении епископов из парламента. Ему говорили, что если он не даст королевского согласия на этот документ, то сторонники парламента могут помешать отъезду королевы; тогда и королева добавила свой голос за утверждение закона. Поскольку дело касалось ее самой, епископами можно было пренебречь. Соответственно, Карл согласился, несмотря на то что в своей коронационной клятве обещал сохранять все привилегии священнослужителей. Возможно, он рассчитывал, что позже сможет аннулировать свое решение в более благоприятных обстоятельствах.

Возвращаясь во дворец в Гринвиче, он послал за старшим сыном. Король решил держать принца Уэльского при себе в качестве гарантии сохранности королевской семьи. Отец и сын будут вместе последующие три года во всех превратностях войны. Теперь члены парламента попросили Карла оставаться в окрестностях Вестминстера; его присутствие где-нибудь еще могло стимулировать конфликт и опасность. Он ответил так: «Что касается моего пребывания поблизости от вас, то я бы хотел, чтобы оно было так безопасно и почетно, что у меня не было бы причин уезжать из Уайтхолла. Спросите себя, почему мне пришлось так поступить». Другими словами, он не чувствовал себя в безопасности вблизи парламента и жителей Лондона.

На следующий день Карл отправился в роялистский Йорк, а не в столицу. По пути, в Ньюмаркете, к нему явилась парламентская делегация с тем, чтобы представить свои доводы: они зачитали декларацию, в которой подробно описывались все действия короля, включая последнюю попытку арестовать пять членов палаты общин. Король был очень раздражен. «Это неверно, – сказал он по одному из пунктов. – Это ложь!» Ответ Карл дал на следующий день: «Что я вам сделал? Разве я нарушил ваши законы? Разве я отверг какой-то закон, направленный на обеспечение покоя и безопасности моих подданных?» А потом добавил: «Я не спрашиваю, что вы сделали мне».

Граф Пембрук, член пуританской оппозиции, убеждал короля вернуться и высказать свои требования или пожелания. «Я бы выпорол мальчика в Вестминстер-скул, – сказал Карл, – который не смог бы понять этого из моего ответа». Тогда Пембрук попросил его передать командование армией в руки парламента. «Избави Бог, – воскликнул Карл, – ни на одну минуту!» И добавил: «Вы попросили от меня того, чего никогда не просили ни у одного короля». Никакой король не передал бы свои войска тому, кто фактически был его врагом.

16 марта члены палаты общин выпустили прокламацию, наделяющую парламент высшей властью в стране. Когда палаты лордов и общин «объявят закон, ставить его под сомнение и обсуждать, опровергать и призывать ему не подчиняться является грубейшим нарушением привилегии парламента». Тогда же парламентарии приняли ордонанс, по которому они взяли на себя право назначать командующих местными правоохранительными отрядами; эти люди, в свою очередь, будут собирать войска в интересах парламента. А потом внесли закон о наложении новых налогов, к большому ужасу местных общин.

Члены парламента теряли популярность. Кларендон написал, что «их действия настолько печально известны и страшны, что ко всем, кто к ним нехорошо относится, подсылают шпионов и устраивают допросы по поводу всех личных, несущественных, случайных разговоров». Многим казалось, что они стали деспотами, а не представителями народа, инквизиторами, а не защитниками прав и свобод. Как сторонник короля Кларендон, возможно, был необъективным свидетелем, но он упоминает случай с одним из членов палаты общин, которого исключили из парламента и отправили в тюрьму за слова, что парламент не может предоставить себе охрану без согласия короля.

Пока еще необходимости в военных действиях не возникло. Местные общины жили мирно; городские суды, суды письменного производства и суды квартальных сессий по-прежнему собирались. Хлеб взвешивали, качество эля контролировали. Широким слоям населения еще казалось, что можно достичь политического соглашения. Ни одна из сторон, похоже, не имела ни силы, ни ресурсов, чтобы сформировать и использовать армию. Никто не хотел быть виноватым в развязывании гражданской войны. Аристократы с обеих сторон искренне желали какого-то компромисса.

Король вместе с сыном не спеша ехал в Йорк. В Кембридже Карл посетил богослужение, студенты кричали ему Vivat rex! («Да здравствует король!»); шериф, однако, не вышел приветствовать короля. Принц Уэльский рассказал сестре, что отец был «печален и встревожен». То, как короля принимали в Йоркшире, тоже не вдохновило Карла. Он прибыл в Йорк в сопровождении всего тридцати девяти дворян и семнадцати человек охраны, но джентри не стекались под его знамена. Архивариус Йорка в своем приветственном обращении побуждал короля «прислушаться и снизойти» к своим парламентским оппонентам. Маргарет Эвр, йоркширская леди, о которой мы уже упоминали, выразила свое пожелание: «О, если бы милосердный парламент пришел с предложением мира! Мы очень напуганы; лично я даже скрип двери принимаю за барабанный бой. Дела здесь настолько плохи, что мы не можем заработать на наших угольных копях». Можно считать эти слова обобщением настроения нации – смесь страха и смятения. Никто не был в состоянии до конца понять, что происходит. Неужели нельзя найти решение? Участники действа, как сомнамбулы, двигались навстречу беде.

Сам король по-прежнему изображал определенный оптимизм, говоря, что легко может собрать армию в 16 000 человек. Он объявил, что наберет войска в Чешире и ударит по мятежникам в Ирландии. Карл написал парламенту, что «твердо решил со всей возможной скоростью идти на Ирландию, чтобы покарать этих злобных и мерзких бунтовщиков». Он добавил, что для этой цели намерен сформировать силы в 2000 пеших и 200 конных солдат, которых следует вооружить «из моего склада в Халле». Конечно, он мог иметь в виду и другого противника.

Вот здесь была проблема. Халл находился в руках парламента, представленного комендантом города сэром Джоном Хотэмом. Хотэм знал, как и все остальные, что королю, возможно, требуется оружие для борьбы со «злобными и мерзкими бунтовщиками» много ближе к дому, чем Ирландия. Он также знал, что Карл скоро явится и потребует повиновения. Члены парламента предвидели такой поворот событий и приказали Хотэму открывать городские ворота только по их распоряжению. Они не могли объявить яснее, кто теперь хозяева положения.

На последней неделе апреля Карл добрался до Халла в компании 300 конников, предварительно передав послание, что едет пообедать с комендантом. Сэр Джон Хотэм решил не организовывать триумфального въезда. Когда король подъехал, ворота были закрыты, разводной мост поднят, а на крепостном валу стояла охрана. Карл потребовал обеспечить ему проезд как их законному государю, но Хотэм объяснил: «Я не осмеливаюсь открыть ворота, потому что перед парламентом отвечаю за безопасность города». Король возразил: «Полагаю, у вас нет приказа от парламента закрывать ворота передо мной и не пускать меня в город». На что Хотэм ответил, что его отряд настолько велик, что «если его впустить», то он не сможет «эффективно контролировать город». Похоже, позже Хотэм сказал королю, что готов его впустить в сопровождении двенадцати человек. Карл не принял этого условия как оскорбляющего королевскую персону и под звуки трубы объявил Хотэма изменником. Его королевская гордость и чувство собственного достоинства были глубоко оскорблены.

Возвратившись в Йорк, он написал письмо в парламент, где известил парламентариев об оскорблении, нанесенном ему Хотэмом, который «имел наглость утверждать, что парламент приказал ему отказать во въезде Его Величества». Обе палаты в ответ констатировали, что «сэр Джон Хотэм лишь подчинялся распоряжениям парламента», а «объявление предателем члена палаты общин, каковым он является, есть грубое нарушение привилегии парламента». Они также отдали приказ шерифу Йоркшира «пресечь» дальнейшее формирование королевских войск. Обе стороны стремились в долину скорби.

24. Ни жарко ни холодно

Весной 1642 года обе палаты решили, что «король, обманутый порочными советниками, намеревается начать войну против парламента». Соответственно, они начали готовить солдат и оружие. В мае объявили набор 16 000 рекрутов. На военную службу призвали правоохранительные силы Лондона, они собрались на смотр на Финсбери-филдз. Оружие из Халла перевезли в Тауэр. Принудительный заем с доходом в 8 % помог пополнить сейфы казны парламента деньгами и столовым серебром. Во время этой весенней сессии парламент назначил графа Уорвика лорд-адмиралом английского флота. Граф быстро приобрел преданность моряков, и корабли, поддерживающие короля, были захвачены и разоружены. Позже Кларендон отметил, что «потеря всего флота имела исключительно плохие последствия для положения короля». Монарх Англии без господства на море едва ли вообще мог считаться королем.

Люди и деньги прибывали и к Карлу в Йорк. Представители аристократии и духовенства, джентри и ученых обоих университетов посылали ему драгоценности, столовое серебро и наличные деньги. Королева отправила из Голландии судно с боеприпасами и шестнадцатью пушками, однако оно попало в руки противника у берегов Ярмута. Чтобы мобилизовать войска, парламент выпустил «Ордонанс о милиции», а Карл, в свою очередь, возродил «патенты на набор» для формирования добровольной армии. Такие патенты (официальный документ, написанный на латинском языке и скрепленный Большой печатью) рассылались в каждое графство и каждый город страны; в них назывались конкретные командиры, которые будут охранять свою территорию для короля и одновременно собирать людей и деньги на его дело. Тем не менее в этот конкретный момент обе стороны набирали солдат как бы не для боевых действий: войска можно было использовать, чтобы удержать противную сторону от насилия или как аргумент на последующих переговорах.

Противоположные распоряжения «Ордонанса о милиции» и патентов на набор создавали людям много проблем. Когда майским утром сэр Томас Найветт, известный умеренными взглядами бывший военный, прогуливался в Вестминстере, к нему подошли два человека от парламента с приказом «на основании ордонанса снова взять на себя командование ротой». Он рассказывал жене, что «не знал, что делать – соглашаться или отказаться»; однако согласился, потому что Вестминстер – «не место для пререканий». Несколько часов спустя он «столкнулся с заявлением, что король выступает категорически против парламентской армии». Найветт обсудил с товарищами затруднительное положение, и все они согласились, что в этом случае должны следовать собственной совести. Тем не менее Томас Найветт написал: «В такие опасные времена я считаю разумнее и спокойнее держать свою роту как можно ближе к себе и стараться быть подальше от новых хозяев, пока не закончатся первые проверки». Это слова сдержанного и относительно непредвзятого человека, который оказался между двух огней. Его голос, как и голос многих других разумных людей, скоро заглушат все более грозные интонации тех, кто призывал к суровым действиям против оппонентов. Одному лондонцу, который отказался следовать директиве парламента, посоветовали «уехать из города, пока парни на улице не вышибли ему мозги».

Теперь события развивались по инерции: каждое действие вызывало противодействие, и каждый слух порождал дальнейшую реакцию. Сторонник парламента Балстроуд Уайтлок позже обратил внимание: «Удивительно, как незаметно мы скатились к началу гражданской войны – одна непредвиденная случайность за другой, как волны на море, завели нас весьма далеко». Много книг посвящено социальным и религиозным «предпосылкам» или «причинам» этой войны, но одним из главных мотивов, возможно, был банальный страх. Пим и его соратники не сомневались, что, если победит король, их неизбежно ждет смерть за государственную измену.

Один из сторонников парламента, лорд Уортон, в июне 1642 года написал главному судье, который находился с королем в Йорке. Он спросил судью, как получилось, что в нашем королевстве не осталось ни одного человека со здравым смыслом и умением «предотвратить надвигающуюся катастрофу?». Среди его коллег в Вестминстере не было изменников, и он знал, что люди, оставшиеся с королем, «хотят примирения и стремятся к компромиссу». Так почему стороны не могут достичь соглашения? Два года спустя Томас Найветт пришел к выводу, что «наилучшим образом наше тогдашнее поведение объясняется каким-то умопомрачением».

В начале июня парламент, под внимательным и эффективным управлением Пима, разработал для короля «Девятнадцать предложений»; среди них было пожелание, или приказ, распустить свои войска и признать законность «Ордонанса о милиции». Монарху предлагалось согласиться на церковные реформы, обрисованные членами парламента, и убрать пэров-папистов из палаты лордов. Основных министров следовало назначать только с одобрения парламента, и все важные государственные решения обязательно обсуждать в обеих палатах. Этот документ стал, по словам парламентария Эдмунда Ладлоу, «главным основанием для надвигающейся войны». Ладлоу сформулировал, что вопрос вылился в следующее: «Либо король правит своей волей, как Бог, и народом управляют силой, как животными, либо люди подчиняются законам, которые установили сами, и живут при правительстве общего согласия».

Карл, естественно, решительно отверг эти требования, сказав: Nolumus leges Angliae mutari («Мы не желаем изменения законов Англии»). Он заявил, что принятие парламентских предложений превратит его «всего лишь в номинальную фигуру, всего лишь в изображение, всего лишь в символ короля». Эти предложения представляли собой «издевательство» и «насмешку». Тем не менее некоторые люди все же не хотели конфронтации. Член парламента сэр Гилберт Пикеринг писал тогда другу, что «есть определенные попытки договориться… и большинство людей полагает, что чувствуется дуновение мира. Однако все готовятся к войне». Семнадцать графств подали петиции о достижении «договоренности» между двумя сторонами.

В начале июля пришло сообщение, что роялисты набрали армию в графствах Херефордшир, Вустершир и Уорвикшир; скоро стало известно, что Карл возглавил кавалерию. 11 июля парламент заявил, что король уже начал войну, таким образом снимая с себя ответственность за развязывание вооруженного конфликта. На следующий день графа Эссекса поставили во главе парламентской армии, а король тут же объявил его государственным изменником. Первая кровь пролилась через три дня, когда житель Манчестера умер от ран, нанесенных ему группой роялистских солдат. Теперь две стороны состязались за контроль над боеприпасами местного ополчения.

Парламент образовал Комитет безопасности, который летом и осенью начал собирать солдат, вооружение и налаживать поставки; в определенном смысле этот комитет стал верховным командованием, поскольку он контролировал военную стратегию и обеспечивал связь между парламентом и командирами на местах.