Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако Фелипе воспротивился. Похоже, что этот полицейский хочет с ним расправиться.

— А я этого не позволю. Пусть только тронет меня… пусть! — И в недоговоренной фразе прозвучала скрытая угроза.

Наконец они пришли к соглашению: так и быть, Фелипе позволит арестовать себя, но только лейтенанту, а не полицейскому. Офицер, как ни странно, оказался человеком понимающим и согласился. Полицейский тоже уступил, хотя и с явным неудовольствием, считая, что такое решение наносит урон престижу властей. Всю дорогу до управления он бормотал себе под нос какие-то угрозы и время от времени, как бы разжигая свой гнев, бросал косые взгляды на Фелипе.

И вот сегодня, шагая по направлению к Малекону[7], Фелипе вспоминал это происшествие. Должно быть, полицейский остался не очень-то доволен. Ну, конечно же, он разозлился и при первом случае возьмет свое. Неважное дело навязал он себе на шею из-за чертовых плавников.

Проходя мимо складов и казармы, Фелипе увидел отца своего приятеля Конго, с которым договорился сегодня выйти в море, и спросил у старика, где его сын.

— О-о-о! Давно уже на берегу.

Фелипе ускорил шаг. Он обогнул старые артиллерийские мастерские, и вдруг в глаза ему бросилась фигура в голубом мундире, маячившая на набережной. «Вот когда затянулась веревочка, — подумал Фелипе, — не иначе стражник». На мгновение он испытал желание повернуть назад. И не потому, что испугался. Он не боялся никого и ничего, ни человека на земле, ни непогоды в море, — всякий, кто его знает, может это подтвердить. Он не боялся, нет, но лучше не связываться… Однако от одной мысли, что он хотел удрать, ему стало стыдно, даже кровь бросилась в лицо. И он решительно, твердым шагом двинулся вперед, весь во власти первого напряжения, под которым таились настороженность и тревога.

Вскоре он убедился, что предчувствие не обмануло его. Это действительно был вчерашний полицейский, он стоял с важным, вызывающим видом, напыжившись как петух. Конго уже подтянул лодку к причалу и ставил мачту, чтобы поднять парус. Подойдя ближе, Фелипе заметил, что полицейский искоса поглядывает на него.

— …Все это ерунда, — решительно произнес Конго, продолжая свой разговор со стражником.

— Ерунда?.. — сказал тот. — Хорошая ерунда! Здесь хозяин я. Вот посмотришь: пусть он мне еще раз попадется, я ему всыплю дубинкой.

Возмущенный до глубины души оскорбительной угрозой, Фелипе хотел дать стражнику по физиономии — пусть бьет его дубинкой. Но сдержался.

— Вот что, оставьте меня в покое, приятель. Мало вам вчерашнего?

— В покое? — Голос полицейского зазвучал язвительно. — Палка тебя успокоит. Будешь знать, как вести себя. Вчера тебя выручил этот лейтенантишка… Но если мне попадешься, получишь.

Усилием воли Фелипе сдержал себя и на этот раз. Обращаясь к Конго, он пожаловался:

— Вот незадача!

Полицейский не унимался:

— Какой ты смирный сегодня, а? Все оттого, что некому защитить тебя!

В его голосе прозвучала такая наглая издевка, что Фелипе вскочил, задыхаясь от гнева.

— Защитить меня от вас… от вас, кого я…

Голос его пресекся от ярости. Прошла минута, ему она показалась вечностью. Он пробовал заговорить, но гнев застрял у него в глотке. Словно сгусток крови. И тут, не в состоянии произнести ни слова, он вдруг подумал, что его молчание может быть принято за трусость. При этой мысли он вздрогнул, как от удара в челюсть. Кровавый сгусток поднялся выше, кровь бросилась ему в голову, в глаза. Ослепший, онемевший от ярости, он с поднятыми кулаками ринулся на полицейского.

Сухой треск выстрела разорвал утреннюю тишину. Фелипе остановился, сам не зная, кто и как удержал его. Потом он понял, что лежит на спине у причала, а взгляд его тонет в бездонной глуби неба. В прозрачной синеве выделялось сияющее удлиненное облачко. «Как перламутровое», — подумал он. И с ослепительной ясностью вспомнил хрупкие раковины, которые так радовали его в дни нищего детства. Он старательно собирал их на морском берегу. Одни были совершенно белые. Другие — нежно окрашенные, замечательного бледно-розового цвета. У него была куча раковин, несметное множество раковин, хранившихся в картонных коробках, обычно в коробках из-под башмаков. «Надо бы купить башмаки ребятам, ведь босиком бегают». Эта внезапно ранившая его мысль была возвращением к действительности. Перед ним с головокружительной быстротой пронеслась вся ссора с полицейским. «Чертов сын, привязался ко мне! Успел ли я хоть раз его ударить?» Странная слабость, какая-то даже приятная усталость размягчила его мышцы. Он тихо погружался в блаженный сон. И вдруг его пронзило сознание, что он умирает. Это было не блаженство, не слабость, не усталость — это жизнь покидала его. Он умирал. Но он не хочет, не может, не должен умереть! Что будет с ребятишками? Он обязан защищать свою жизнь, это жизнь его детей! Защищать руками, ногами, зубами. Он хотел крикнуть. Но язык сковала немота. Немы, немы оставались уста, словно рот его был полон могильной земли. Нет, он еще не умер, он не умер еще! И тут его охватило мучительное желание увидеть детей. Увидеть их. Увидеть хотя бы на миг. Дети! Какие они, его дети? Он попытался вспомнить лица малышей, но они ускользали от него, расплываясь перед глазами. Откуда-то издали, заглушенный огромным расстоянием, до него донесся голос Конго. Потом другой голос. Много голосов. О чем они говорят? Ему никак не удавалось удержать перед глазами лица детей. Он видел какие-то смутные очертания, едва различимые, как на выцветшей фотографии. Но вот его свинцовые веки тяжело сомкнулись. Рот искривился в отчаянном усилии. И наконец ему удалось пролепетать:

— Мои… дети… мои… мои…

По телу Фелипе пробежала судорога. Потом он замер, спокойный и немой, обратив к небу открытые глаза.

На его груди, над левым соском, темнела едва заметная красная дырочка величиной не больше реала.

Перевела Р. Линцер.

Пабло де ла Торрьенте Брау

НОЧЬ МЕРТВЕЦОВ

Однажды ночью, в тюрьме, я пережил нечто совершенно поразительное, чего мне никогда не приходилось испытывать в жизни, и без того насыщенной самыми невероятными событиями и необычайными переживаниями.

Случилось это ночью, когда, выполняя тяжелые обязанности тюремного распорядка, я должен был нести в свою очередь гнетущую службу «ночного дежурного капрала» или «жандармского дневального» в камере, где я отбывал бесконечно долгий срок наказания. Это случилось 29 июля 1931 года. Я считаю своим долгом рассказать обо всем, потому что не каждый сидел в заточении и не в силах представить себе, а тем более поверить, до какого состояния может дойти человек в тюрьме.

Находиться в тюрьме — значит вести скотский образ жизни, испытывать ко всему недоверие, поднять со дна своей души склонность к двурушничеству, еще более изощренному, чем лицемерие. Находиться в тюрьме — значит навсегда потерять веру в человеческий разум и считать, что мир за ее пределами та же тюрьма, только побольше; это значит предаваться иллюзиям и давать пищу безумной фантазии… Находиться в тюрьме, когда ты молод, почти так же плохо, как находиться с малых лет в монастыре…

Тюрьма, где я отбывал срок своего наказания, помещалась в типичной старинной испанской крепости, оставленной Республикой, потому что крепость казалась вечностью, овеянной легендой о расстрелянных героях, о пропавших без вести коммунистах, о замученных пытками горожанах; о подземных коридорах, темные выходы которых становились еще темнее от черных, роковых вод моря, рассекаемых акулами; об узких, мрачных камерах, холодных как смерть, куда не проникал радужный луч солнца и куда не проникало ничто, кроме кувшина воды да куска хлеба…

[7] Малекон — набережная в Гаване.