Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сказывают люди, — говорила тем временем Пальмения, — будто бы под Кайкахе генерал Гомес в плен сдался, и все офицеры, какие при нем. И будто повезли их под стражей в Гавану… расстрелять хотят… А мистер Гонсалес[11] напечатал в газетах объявление, что ли, какое-то про «мятежников». Дескать, все они немцам продались… и скоро, мол, лодки мериканские придут, подводные вроде, или как их там называют… Много еще чего говорили, с короб целый, всего не упомнить…

— А, выдумки это все… собачья брехня! — перебил Начо. — Насчет Кайкахе оно, может, и так. Мы, когда уходили, там уж и стрельбы почти не было… А насчет мистера Гонсалеса, это они нам голову хотят задурить, на пушку берут, чтоб народ скорей в плен посдавался!..

— Слушай, командир! — начал Кресенсио. — Не обессудь, если что не так скажу, но я вот как думаю: надо нам к Манакосу пробираться — там наши.

— Это что, назад? Не пойдет! — горячо возразил Начо. — В самый раз коннице ихней под копыта угодим, да еще по своей же дурости. Теперь тут по всей округе хозяин — полковник Кольясо. Раз Хосе Мигель сдался, за остальными дело не станет, все посдадутся. И если сейчас назад поворотить, заметут нас в два счета, с последними оскребками нашего войска заодно. У нас одна дорога, через Сасу на Камагуэй, больше некуда… В Камагуэе — Кабальеро, он еще пока что сдаваться не думает…

— Командир дело говорит, — коротко поддержал Лонгинос.

Наступившее молчание подтвердило правоту Начо. Только Монго, путаясь между действительностью и бредом, все просил, чтобы не бросали его одного.

— Не бойся! — Сабино успокоительно похлопал его по ноге. — Хоть поперек седла, по поедешь с нами!

— Спасибо, — прошептал Монго, и бескровные губы тронула улыбка умирающего, который милосердную ложь проглатывает как спасительное лекарство.

Пальмения вышла приготовить ужин и сварить кофе. Лонгинос отправился в дозор, охранять дорогу к хутору — душу переворачивая предсмертный бред Монго. Начо взял на руки сына, приласкал — родная, милая плоть, о сладких ночах на глухом хуторе память, — потом прошел за изгородь к очагу, опустил ребенка на землю, где в темноте, в дыму среди отбросов возились собаки и кошки. Мальчик зарычал на них зверенышем: когда приходится брать у жизни с бою даже место, чтобы поползать на четвереньках, зверь в человеке просыпается рано.

С наступлением темноты из Сулуэты пришел крестьянин, предупредил: «Пока что все тихо. Но будьте начеку. Неровен час!..»

К ночи пожаловал еще гость, хозяин соседнего хутора. Поговаривали про него, что шкура.

— Только и разговору, — передавал сосед, — «генерал революцию продал». Скажи, как огонь по ветреной погоде, разнеслась новость. Болтают еще — американцы придут… кто во что горазд… А я так думаю: оно, может, и тихо у нас, но я б на вашем месте не больно на это надеялся. Ведь кто его знает, не вышло б для вас через то какой неприятности. Послушайтесь лучше меня, я вам худого не посоветую: седлайте скорей, и с богом. А то как бы чего не вышло, говорю…

— Мы сами разберемся, седлать или не седлать, — резко осадил его Начо.

— Ты командир, тебе видней. Я что, я только посоветовать хотел. Окрест все прочесывают. — Сосед опасливо покосился на потемневшее лицо командира.

А когда поглотила его звенящая цикадами, тайной угрозой набухшая ночь, отдал Начо приказ:

— Поди, за ним, Кресенсио, погляди, куда повернет.

Они молча прислушивались — нигде ничего, только дальние неясные шумы, да потихоньку ветер свиристит в щелях. Уже заползала в сердце тревога, когда на пороге вырос Кресенсио. Во рту толстая сигара. Раскуренная. Опустился на табурет, из кармана гуайяберы достал несколько сигар, протянул каждому. Потом, словно придя в себя под пристальным взглядом Начо, объяснил скупо:

— Уйти хотел… Кончил я его.

— Теперь нам крышка… — заключил Сабино.

— Ерунда! Вот донес бы жандармам, тогда б, точно, крышка…

— Кресенсио правильно сделал! — вмешался Начо. — Тут либо мы его, либо он нас… Жалеть нечего.

Кусок солонины с овощами и глоток-другой самогона подкрепили их. Они почувствовали себя уверенней. Первые ночные часы прошли спокойно, Монго затих, — роковая развязка, как полагали, должна была наступить под утро.

Начо не спал, ожидая своего часа идти в караул на смену Лонгиносу, а Кресенсио и Сабино в чугунном, беспамятном сне давно храпели, свалясь на пол в углу возле умиравшего Монго. Молодая жизнь, как дыхание в смолкающей флейте, была на последнем исходе.

После полуночи на смену командиру пришел Кресенсио, снова с толстой сигарой во рту — искуривать дозорные часы.

— Новость у меня, командир. Монго отмучился.

— Умер?

— Ага. Капрал, когда с караула вернулся, пощупал ему лоб и говорит мне: «Огнем полыхает. Если так пойдет, до побудки ему не дотянуть!» С меня разом весь сон соскочил. Все подымаюсь, лоб ему щупаю… Вдруг чую, вроде бы он не такой горячий, как был. И точно, смотрю, холодней становится… Совсем похолодел! Я — будить Лонгиноса и Сабино. Пока добудился, он уж и окоченел, мертвяк мертвяком. Тихо помер, пить и то напоследок не попросил. А нас потом сон сморил, так рядом с ним и уснули… Нехорошо оно, правда, да какие уж тут молитвы.

Медленно шагал Начо обратно к дому. Мысли теснились одна другой беспокойнее, мучила тревога за вверившихся ему людей, жгла командирскую совесть потеря бойца.

В доме было темно, тихо — спали. Зверея от неведомо почему накатившей ярости, он разбудил Лонгиноса и Сабино.

— Дрыхнете, гады? Рядом с покойником спать завалились? Ведь товарищем был!..

[11] Гонсалес — посланник США на Кубе.