Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдавленная в прибрежные скалы крепость казалась частью самой природы. Бастионы, артиллерийские редуты с их допотопными орудиями; широкий, глубокий ров, в котором лягушки невозмутимо распевали свой обычный ноктюрн; черные, неподвижные железные балки, обшарпанные толстые крепостные стены и стены камер, обступавших человека, как только он туда входил, сразу же обрушивали на него тишину веков… Какое-то время он предавался тоске, а потом с фатальным спокойствием, почти с упоением принимал свою моральную смерть и предавал забвению будущее, которое, словно пасхальную просвиру, вкушал по кусочкам, обретая надежду на освобождение…

Тюремные камеры одна от другой отличались лишь по величине. Узкие, длинные, низкие, закупоренные, они походили на перерезанный по диаметру громадный цилиндрический пенал.

Несмотря на побелку и большие зарешеченные окна с двух концов, камера № 11, где мне пришлось жить некоторое время, была погружена в холодную полутьму, покрывавшую сероватой дымкой печатные буквы. Такие условия как нельзя лучше соответствовали тому, чтобы к концу заключения доконать человека, выжать из него все соки и вернуть в мир опустошенным… Или же доведенным до безграничного, беспросветного, безысходного отчаяния.

Ни одной черточки на неумолимой глади потолка, ни одного окурка на отполированном цементном полу, ни одной пушинки, взлетающей и падающей в луче солнца… Беспощадный, бесконечно однообразный мир! Безумный вечный кошмар!

Разве может человек, никогда не сидевший в тюрьме, понять, что значит быть «ночным дежурным капралом»? Вне стен тюрьмы это непостижимо. Непостижимо, потому что палачу за его обязанности платят деньги, а «ночному дежурному капралу» платят наказанием или ненавистью. Чаще всего ненавистью, которая поднимается в злобную душу преступников из семенников, вспухших от противоестественного, вынужденного воздержания… Ибо главной обязанностью «ночного дежурного капрала» — пресекать «содомию», иначе его могут посадить в карцер, лишить воды и куска хлеба, подвергнуть телесному наказанию в присутствии тюремного начальства. А «содомия» в тюрьме — мертва ли душа человека или бесчувственна, жива ли его павианья страсть или это постоянная вспышка звериного сладострастья — не прощает охотника, заставляющего отступиться от своей жертвы…

Но, к счастью, когда на мою беду меня стали назначать дежурить ночью, я уже был тертый калач и, несмотря на свою молодость, хорошо усвоил заповедь старожилов, наученных горьким опытом, никому не делать поблажек. Потому что презренные совращенные «самки» испытывали самую настоящую ревность к своим ничтожным «самцам», и слухи об этом с быстротой ветра достигали караульной стражи и с такой же скоростью возвращались назад в виде жестокого наказания.

С одной стороны — страх перед наказанием, с другой — ненависть соседей по камере. И каких соседей!.. Убийц, воров, карманников, бродяг, сутенеров… «Каждой твари по паре!..» Сколько раз в последующие три года предстоит нам попадать в опасные переделки, пока, наконец, мы не выйдем отсюда!..

Измученного одиночеством, предоставленного самому себе, окончательно изверившегося в своих надеждах, меня доставили в тюрьму уже трупом. А когда спустя некоторое время меня назначили «ночным дежурным капралом», я уже успел окончательно прогнить.

Ночью, когда я не дежурил, мне часто снились кошмары, и я падал на пол с койки. Просыпаясь, я ничего не помнил. Абсолютно ничего! Ни того, что так пугало меня во сне, ни как я очутился на полу, ни кто я такой… Очнуться от этих кошмаров означало заново родиться… Мне следовало бы находиться в доме для душевнобольных или быть погребенным, но я должен был дежурить по ночам, тоскливым от гнетущей тишины, прохаживаясь при свете желтоватых ламп по камере между двумя рядами спящих арестантов… И так в течение трех лет!

В ту июльскую ночь, 29 числа, во время бесконечно долгого дежурства, когда все смолкло, глубокая мертвящая тишина заволокла мое сознание, словно огромная снежная пелена… Снаружи полная луна заливала своим серебряным сиянием пустой широкий патио…

Размеренным, механическим шагом, как маятник, отмерял секунды, уносившиеся в глубь ночи, а мое воображение рисовало чудовищные картины, пока я ходил между двумя рядами коек, скользя взглядом по лицам спящих арестантов.

Какие странные, безумные образы рисовало мое воображение! Узкий проход между койками всегда казался мне коварной западней, вызывая в душе мучительные подозрения. То, что так потрясло меня в ту ночь, что неотступно преследовало тогда мое сознание, терзает меня до сих пор, постоянно и безжалостно будоража нервы, точно звонок электрического будильника, предназначенного для того, чтобы не дать уснуть или отдохнуть измученной душе.

В ту ночь!.. Уж не помню, почему вдруг у меня зародилась эта роковая мысль? Помню только, что лица спящих арестантов постепенно начали вселять в меня тревогу, пока, наконец, пораженный, я не застыл перед одним из них. Вытянувшийся, недвижный, он походил на мертвеца. И тогда на память пришли прочитанные где-то слова: «Разве спать не значит быть какое-то время мертвым?» А может быть, смерть и есть вечный сон? Это бредовое предположение сразу же заставило меня вспомнить о кошмарах, ничего не оставляющих в памяти, непроницаемых, кочующих на тихой колеснице снов от ночи к утру. Охваченный отчаянным, безудержным смятением, я чувствовал, как во мне пробуждается мрачное подозрение, внушающее панический страх, будто все мои соседи по камере мертвецы, а я — единственный свидетель, толкователь их переменчивых поз, вздохов, всхлипов, предсмертных хрипов, которые они испускают на бескрайнем пастбище смерти…

От этой жуткой мысли я оцепенел. Но в тюрьме привыкаешь ко всяким ужасам, и я решил воспользоваться подходящим случаем, чтобы с парадоксальным упорством изучить загробную жизнь этих мертвецов…

Объятый душевным волнением, я разглядывал всех по очереди. Хорошо знавший и проникший в самую суть этих грязных, ничтожных душ, я должен был безошибочно, с абсолютной точностью определить, какая существует связь между преступной жизнью каждого из них и тем обликом, который заставила принять их смерть, отдав во власть могильного сна. Первый, — жалобно стонавший, как ребенок, был грузчиком мебели… Казалось, он раскаивается в своих пустячных поступках перед лицом невидимого, беспощадного судилища… Несчастный, замордованный парень! Второй, — убивший старуху в темному углу, лежал, скрестив руки на груди, и тихо посвистывал, как буря, пропущенная через глушитель. Третий, — прекрасно умевший доказывать свое алиби, каким-то немыслимым, непостижимым образом сплел свои тонкие, точно плети, руки и ноги. Четвертый был закоренелым преступником: его закрытые синюшные веки глубоко запали в зеленые глазницы. Пятый, — уже немолодой, лысый, комичный толстяк, отменный шулер и цирковой шарлатан, — держал руки над головой, будто выделывая смешной пируэт, как танцовщик, разучившийся танцевать. У шестого был вид победителя: волосатая грудь, из приоткрытого рта вырывалось могучее дыхание… (На самом же деле его обокрал вор, а потом упек за решетку…) Седьмой, убийца-рецидивист, скрючился на койке, как эмбрион, словно боясь самой высшей меры наказания — заново родиться на свет.

Подавленный тишиной и этой чудовищной картиной, я пытался представить себе те кары, которые должны были обрушиться на мертвецов в загробной жизни, и перед моим взором вставало мрачное зрелище пыток, вызывавшее в моем необузданном воображении дантовские видения, а в моей душе небывалое, неистовое, мужественное стремление сделать все, чтобы навечно продлить свое ночное дежурство, не дать себе уснуть никогда… Никогда!..

Я продолжал свое адское обследование. Один из арестантов лежал, покрытый простыней с головы до ног, будто сам себя одел в саван… На другом сидела мошкара, взлетевшая, когда я подошел, но тут же вновь усевшаяся на него, точно на труп… По его соседу, как, впрочем, и по многим остальным, ползали, словно черви, многочисленные клопы, раздувшиеся от выпитой крови… Третий при моем приближении открыл зеленые, мутные, словно морская вода, глаза и посмотрел безжизненным взглядом: я застыл возле него от страха. Но он по-прежнему оставался мертв!..

Большая черная лампа отбрасывала свет в самую глубину камеры: там лежал еще один арестант. Я подошел к нему и замер, пораженный. Это был изворотливый, хитрый преступник, попавший в тюрьму лишь потому, что его «выдал сожитель». Всю жизнь ему удавалось обманывать человечество и вот теперь, к моему величайшему удивлению, я увидел, что он снова сумел обмануть смерть. Лицо его было безмятежно, и, казалось, своей поразительной хитростью он и на сей раз сумел скрыть свои бесчисленные преступления даже перед Страшным судом… Что-то вроде радости милосердия испытал я при виде этого триумфа человека над непогрешимым судом вечности. Серьезная маска плута вызвала приступ смеха в моей непокорной душе!..

Когда на смену пришел другой дежурный, он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ты очень сильно исхудал, стал похож на мертвеца, от тебя остались кожа да кости… Ты болен. Завтра же попроси, чтобы тебя перевели в лазарет…»

Я улегся на койку, и, как мне потом рассказали, полчаса выл, точно волк… Потом задремал и проснулся от грохота: я упал на пол… Наконец на рассвете усталость и страдания сломили меня: я уснул.

Наутро все мертвецы проснулись, чтобы снова смотреть на мир недоверчивыми глазами. Только арестант, лежавший в глубине камеры, не поднялся: он либо действительно умер, либо по-настоящему спал… Пришел врач и засвидетельствовал, что смерть наступила после полуночи, до того, как я подошел к нему, единственному, кто обманул смерть…

С тех пор я не сплю. Я лежу в лазарете уже два месяца и сражаюсь со всеми: с врачами, с лекарствами, с физической усталостью и душевной агонией, чтобы не дать победить себя, чтобы никогда не поддаться предательскому могильному сну…

Перевела С. Вафа.

Карлос Энрикес

БЕГСТВО

К тому времени, когда грянула Чамбелона[8], Начо Кочегар давно был для местных властей костью поперек глотки. А взять его — поди попробуй: мирный житель гористой Гуаракабульи, «прасол и гуртоправ».

Не побаловало будущего «прасола» милое детство, все-то и было две радости: звали Начо — уменьшительно-ласкательным именем да подарили мачете, игрушечный вроде, в самый раз по детской руке. А после под лошадиный топот, под бычий рев, под коровье мычание промчались безоглядно к юности по ночным дорогам суровые мальчишечьи годы. Страха он не знал никогда. Одного побаивался — встретиться на узкой тропке с патрулем карабинеров.

Следами конских копыт бежали его пути, незнаемые, бог весть куда и откуда, терялись в лесах овражистого Тринидада или в низинах Маникарагуа, где топи и заросли спасали от погони. Были у него укрыватели или не было, этого никто наверное не знал; но не было крестьянского дома, где бы не подали ему за праздничным столом лучшего куска, не улыбнулись бы в напутствие на дорогу, не пожелали бы хмурому гостю доброго пути.

В Тунас-де-Сасе Хосе Мигель вложил ему в руки новенький спрингфилд[9]. Гремела, раскатывалась шальной румбою Чамбелона, лился хмельною рекою ром, летели, загоняя взмыленных коней, вестовые, крутились в бешеной коловерти всадники вокруг главнокомандующего, и отрывистый револьверный лай разносил непреложную весть о переходе на сторону восставших еще одной группы офицеров, «в основном неопытных юнцов…». Горячий был денек. Из тех, когда чудится: история переворачивает страницу, и когда (случается и так) дрожат руки, которые будут потом отлиты в бронзе. Передавая ему винтовку, генерал говорил: «Возьми ее, Начо. Я так скажу: ты потерял свой скот, но ведь это, сам понимаешь, свидетельство «нежной любви», которую питает к тебе генерал Менокаль!..[10] Докажи ему, что ребята из Санта-Клары не дают себя в обиду, когда у них в руках такая игрушка!..»

И вот решалась судьба революции. Под Кайкахе повстанцы попали в западню. Пулеметный огонь прижимал к земле, перекрыл дороги, взял в смертное кольцо.

Начо Кочегар вздрогнул: крепко стиснутое тело винтовки вдруг словно обожгло пальцы. Телеграфной молнией побежали по жилам, застучали в висках слова Хосе Мигеля, испуганной кардиограммой врезались в мозг! «Кого-кого, а тебя, если попадешь к ним в лапы, пустят на распыл».

[8] Чамбелона — народное восстание на Кубе в 1917 году, возглавленное либералами под руководством генерала Хосе Мигеля Гомеса. Свое название получило от песни, широко распространенной среди восставших.

[9] Спрингфилд (англ.) — американская винтовка.

[10] Генерал Менокаль — президент Кубы с-1912 года, лидер консерваторов. Фальсификация президентских выборов 1916 года, вторично передавших власть генералу Менокалю, явилась причиной восстания 1917 года.