Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот поди ж ты объясни, как случилось, что в жизнь этого фармацевта, выезжавшего из своего селеньица не чаще двух раз в год, чтобы получить на университетских экзаменах свои честно заработанные отметки, который и перемещался-то в основном лишь по узенькому проходу между прилавком, шкафчиками с аптечными весами к ступками, и кладовочкой, где он хранил свои химические снадобья, а жил в комнатках над собственной лавчонкой, повторяю, в жизнь этого человека, являющегося воплощением спокойствия и упорядоченности, внезапно ворвалась комета; он видит, как нежданно-негаданно в его аптеку, создавая серьезную угрозу целостности блистающих витрин, брошенная какой-то непонятной силой, таща за собой коня, словно катапультированная, вваливается эта крутящаяся бомба — Артуро Вандербеккер.

Какое же тайное очарование таит в себе Куба, если даже те, кто попадает сюда случайно, в конце концов остаются здесь навеки? Сначала они обзаводятся семьей, а потом и гражданством…

Артуро Вандербеккер не основал агентства по продаже автомобилей и не завел торгового дела, он просто остался.

Здесь он женился на маленькой француженке, в которую был влюблен еще в Буэнос-Айресе, этакой куколке, обворожительной подделке под женщину, похожей на прекрасно отграненный фальшивый драгоценный камень. Эту фривольную, смешливую и развратную кокетку привлек сильный, здоровый телом и духом человек, на лице которого прожитые годы отложили отпечаток спокойной суровости; он явился ей в чарующем ореоле божества, обладающего к тому же всеми свойствами настоящего земного мужчины; от слепящего блеска тропического солнца он постоянно щурился, и его лоб, словно у пахаря, избороздили морщины; она узрела в нем укротителя мужчин, ловца африканских хищников, похитителя женщин индейских племен Парагвая.

Любовь сначала целиком поглотила ее; она немедленно стала устраивать ему бурные сцены ревности из-за автомобиля, который он иногда предпочитал ей… Возможно, у нее возникла потребность сравнить его еще с кем-нибудь, чтобы еще лучше оценить достоинства собственного мужа, но кончила она тем, что без памяти влюбилась в другого.

А теперь я должен предоставить слово моему другу-аптекарю, сделав, однако, несколько предварительных разъяснений.

Последний раз мы встретились с Вандербеккером приблизительно месяц спустя после его свадьбы, показавшейся мне полным безрассудством. Затем на некоторое время я уехал из Гаваны и оставил его вместе с молодой супругой наслаждаться медовым месяцем на прекрасной вилле в провинции Матансас, на лоне природы, а друга-аптекаря, как всегда, в маленьком поселке близ Гаваны предаваться с такой же необузданной страстью, как та, которой пылают молодожены, своим повседневным делам и занятиям, снованию от прилавка к кладовочке с химическими реактивами.

Прошло два месяца, и я получил от него письмо. Почтовый штемпель и многообещающе-пухлый конверт уже подсказали мне, от кого оно. «От него», — подумал я.

Письмо было длинным — как и все его письма — и написано несколько вычурным слогом — как и все его письма, — который казался мне похожим на мой собственный; замечу кстати, что говорю об этом без ложной скромности и отнюдь не желая выказать недооценку того искреннего восхищения, которое питал ко мне мой друг и которое, не знаю уж почему, заставляло его подражать мне в эпистолярном стиле.

Поскольку автор письма не очень силен в литературе, я взял на себя смелость кое-что в нем подправить, о чем и считаю своим долгом заявить.

«Я преспокойно сидел один в комнатке позади аптеки, — писал мой друг, — читая книгу. В тот вечер из нашей привычной компании никто не пришел, как вдруг возник Вандербеккер. Он застыл предо мною словно по стойке «смирно», словно воин в карауле; белокурые волосы вздыблены, точно пламя, сам весь в черном. Он походил на пылающий факел! Таким я его никогда не видел, но, верно, именно таким он был, когда охотился на тигров-людоедов во времена своих скитаний по Африке.

Потрясенный, я вскочил с кресла, отбросив его ногой, оно откатилось к стене.

— Что случилось?! — воскликнул я.

Не раскрывая рта, едва шевеля губами, за которыми блеснули стиснутые зубы (казалось, одна челюсть вонзилась в другую), он ответил:

— Вы сейчас поедете со мной!

Каким-то образом я угадал, что сказал мне Вандербеккер, хотя я и не разобрал отдельных слов.

— Она обманула меня, изменила, предала! Этой ночью она собирается бежать… с другим! Я  у б ь ю  и х!

И, со свистом переведя дыхание, добавил:

— Обоих!

Лишь в устах охотников глагол «убить» звучит с непреклонностью приговора; лишь они умеют приводить его в исполнение. Когда он крикнул: «Я убью их!» — у меня не возникло ни малейшего сомнения, что непременно так и будет. В самом деле, разве есть на свете сила, которая сможет удержать этого человека? Я даже не пытался разубеждать его. Я знал, что он не бросает слов на ветер, и, если утверждает, что его обманули, стало быть, это правда; и если уверяет, что убьет их, для меня, как и всех, кто знал его, эти слова звучат с конкретностью совершившегося факта.

Я схватил шляпу, и мы бросились к его автомобилю, тому самому автомобилю, который он так любил и который я столько раз отказывался опробовать. Я понял, что они там, на вилле новобрачных, в доброй сотне километров от моего дома. Машина рванулась вперед, спина моя утонула в подушке сиденья, и я с ужасом подумал о том, сколько опасностей подстерегают меня, ни в чем не повинного, силком вырванного из дома могучей страстью этого разъяренного человека, на полном превратностей пути. Но во имя моей дружбы к Артуро я подавил свой страх и отдался на волю судьбы.

Да, до сих пор я не знал, что такое гонка в автомобиле! Едва он вырулил на шоссе, у него, казалось, выросли крылья. Ужас при мысли, что так вот и погибнешь, разбившись в лепешку, сковал меня. Я различал дорогу — выбеленную фарами ленту; их свет выхватывал встающие по обочинам деревья и озарял сомкнувшиеся сводом ветви и листву; все это вместе создавало впечатление сверкающего туннеля, вытяжной трубы, которая все стремительнее всасывала нас в свою бездну.

Тщетно пытался я успокоить себя бодрящими мыслями: мол, надо доверять ловкости этого человека, опытнейшего мастера в обращении с рулем, который управлял машиной, полностью слившись с ней, словно она была продолжением его собственного тела. Да и отдельные детали экипировки порождали ощущение надежности: например, перчатки, огромные шоферские перчатки Вандербеккера вызывали у меня безграничное доверие. Старые перчатки, вцепившиеся в баранку! Разве есть что-нибудь успокоительнее этих перчаток? А его очки, наверняка они обладают неведомыми мне свойствами. Неужели они не различат каждый камень, каждую рытвину на дороге, с головокружительной скоростью летящей нам под колеса? Истина же состояла в том, что необъяснимым для меня образом, хотя общий вид дороги, как мне казалось, не менялся, мы то неслись по самой ее середине, то выезжали на обочины. И все это на немыслимой скорости.

Чтобы отчетливее представить ее, я решил намечать себе какой-нибудь предмет впереди и замерять время, нужное, чтобы достичь его и оставить позади. Вдруг то, что я увидел вдали, наполнило мое сердце ужасом: светящаяся лента дороги обрывалась и лежащее за ней пространство тонуло в черном мраке; шоссе кончалось; страх мой достиг апогея.

Но не успел я еще толком осознать, что происходит, как мы уже были там, сгусток тьмы врезается в нас, и мы мчим по пустырю, полному смертельных препятствий; вдруг впереди, словно по волшебству, снова возникает белая лента, она распахивает нам путь, скачком прорывается к горизонту, и мы снова катим по ней… Машина меняет направление, меня швыряет на моего друга, и я возвращаюсь к действительности. Ужас! По бездорожью мы срезали крутой поворот!

С этого момента каждый раз, как только я намечал себе какой-нибудь предмет или дальнюю точку, мои муки возрастали. Словно в гипнотическом сне глядел я на расчерченную темными и светлыми полосами ускользающую дорогу; каждый срезанный извив — я замечал его еще издали, — означал для меня отрезок жизни, который я мысленно себе отмерял. Порой эти спрямления были плавными, почти приятными; я не чувствовал, когда они начинались и кончались, создавалось впечатление, будто машина только спокойно выравнивала дорогу.

Но вот возник еще один крутой вираж, и я подумал, что на этот раз все будет кончено. Он был жуток, невероятен, непереносим. Прежде чем мы бросились на него в атаку, я услышал, как мотор отчаянно взревел, всем своим телом ощутил резкий толчок от торможения, и мы, словно смерч, ворвались во тьму. Преодолен первый участок пути, машина все так же неудержимо рвется вперед; я пытаюсь крикнуть: «Еще не кончилось! Сбавь скорость! Уймись!» — но не успеваю — мы уже проехали пустырь и, прижимаясь к внутренней стороне дуги — страшно! страшно! страшно! — кусая край кювета, снова неудержимо несемся вперед.

В глотке комом застревают слова: слова мольбы, угрозы, страха: «Хватит! Бога ради! Я выпрыгну!» Но я уже не могу ни двинуться, ни крикнуть.

Мысли мои летят со скоростью автомобиля. Я всей душой жажду, чтобы в нем что-нибудь поломалось или хотя бы прокололась шина.

Но вот на пути нашего необузданного бега стали возникать поселки, мирные, погруженные в глубокий сон поселки. Мы врывались в них с одного конца, пронзали насквозь и вновь вылетали на шоссе: все это происходило так быстро, что колеса, казалось, едва успевали сделать десяток оборотов. Дома один за другим исступленно проносились мимо, словно на колдовском параде выстраиваясь по сторонам дороги; теперь я намечал себе некую точку уже позади: это ее предстояло достичь мчавшимся мимо нас домам, пока весь поселок не станет лишь грудой бесформенных зданий, карабкающихся одна на другую руин.