Читать книгу «Антология советского детектива-25. Компиляция. Книги 1-26» онлайн.

Перекосов умел расположить к себе людей, и с Миряшовым они, можно сказать, подружились. Как-то на очередное приглашение Миряшов заскочил на дачу с дочкой, Антониной, и Эдуард Петрович, повидавший немало девиц и избалованный их вниманием, был буквально поражен миловидностью и нежностью девицы, ее застенчивым характером, словно она росла не в Москве, а в глухой, неиспорченной еще цивилизацией деревне.

А ему перевалило уже на четвертый десяток, и мать с отцом давно советовали остепениться, найти себе достойную пару. Антонина недавно закончила торговый институт и работала товароведом в универмаге. Профессия, конечно, не ахти какая престижная, и Эдуарда Петровича удивило, как это нежное существо с чистыми голубыми глазами, выражавшими саму доброту и непорочность, могло выбрать такую рискованную специальность, требующую изворотливости, изобретательности, сделки с совестью. Хотя товаровед — не велика шишка, да и дело не в профессии, а в характере человека. А характер у Антонины, убедился Эдуард Петрович, был ангельский, и чего еще лучше желать в супружестве.

Он видел — произвел на Антонину неплохое впечатление, понравился ей, и ухаживание она приняла хотя и сдержанно, но не отвергала его, однако, когда он сделал предложение, она вдруг погрустнела и после долгого молчания помотала головой.

— Не обижайся, Эдик, как мужчина ты мне нравишься, но я люблю другого. Он — летчик, воюет в Афганистане, и я жду его.

Ее честное признание, отказ еще больше разожгли в нем желание, и он стал убеждать ее:

— Ты очень наивна и неопытна, Тоня. Летчик — звучит гордо. Но подумала ли ты, где и как придется жить? В отдаленных гарнизонах, где зачастую и квартир еще нет, приходится скитаться по чужим углам. А с работой? Официанткой в какой-нибудь зачуханной столовой не всегда удается устроиться. Целыми днями будешь сидеть дома и ждать мужа? Или с подружками знакомым косточки перемывать? Я тебя не пугаю, я знаю их жизнь — не раз приходилось бывать в гарнизонах и разбирать всякие преступления, связанные с бытовыми неполадками… Да и что это за профессия — летчик? Это раньше их называли сталинскими соколами. А нынче шофер такси в большем почете — и получает больше, и живет лучше.

— Я знаю, какие трудности меня ждут, — возразила Антонина. — Но я их не боюсь. Ко всему, я слово дала…

И пришлось тогда Эдуарду Петровичу выложить последний козырь: рассказать Антонине, какие неприятности ожидают ее отца, если не остановить против него процесс.

И на этот раз прокурорская интуиция подвела Эдуарда Петровича: козырь, разумеется, заставил Антонину задуматься, но с того дня симпатия девушки к нему заметно стала таять. Перекосов, правда, был не из тех, кто легко отступал от своих целей, он продолжал ухаживать за девушкой, познакомился с ее подругой Тамарой, которая была замужем за авиатехником и жила в Жуковском. С ее помощью Тоня и изменила решение…

Был ли он счастлив после женитьбы? Первый год — да. Тоня словно забыла о существовании летчика, и тот ничем не напоминал о себе. Эдуард Петрович подумывал, не погиб ли он, оказалось, не погиб…

Жизнь столичного прокурора, вращающегося среди больших и малых начальников, имеющих тоже определенное влияние и вес, требовали немалого времени, частых застолий и новых знакомств, в том числе с женщинами, ищущими любовных приключений. А хорошеньких Эдуард Петрович не забывал и прежних. Иногда просто душа требовала встреч с ними. Антонину он любил, и она была отзывчивой, ласковой, доброй. Но что-то в ней было такое, чего он никак не мог понять: то ли она по-прежнему стеснялась его, то ли по натуре была фригидной — ни разу он не ощутил жара в ее груди, любовного экстаза в момент физической близости. А однажды…

Он вернулся домой после бурной попойки, устроенной одним банкиром, которому помог избежать крупного скандала с вкладчиками, чуть не закончившегося объявлением банка несостоятельным. Одна из служащих банка, пышнотелая брюнетка, с которой он удалился потом в отведенные апартаменты, мало того, что испачкала его помадой и облила духами, сунула ему в карман собственную сережку.

Антонина сразу почувствовала запах чужих духов, спросила, в какой парикмахерской стали мужчин душить не одеколоном, а «Мажи нуаром», на что он невнятно пробормотал, что это у друга случайно опрокинулся флакон, а утром, меняя носовой платок, выронил из кармана и сережку.

Антонина ничего не сказала, ушла в другую комнату и закрылась на ключ. С тех пор и пошло, поехало… Никаких объяснений не хотела слушать. А потом то ли с прежним летчиком спуталась, то ли нового с помощью Тамары нашла… Вот же подлые женщины. Вместе гуляли, делились самым сокровенным, а внутри завидовали друг другу, ненавидели. И коварные. Мужчины никогда бы до такого не додумались — подсунуть в карман сережку, рассказать жене друга о его похождениях. А та пышнотелая толстушка и Тамара додумались. Конечно, они хотели досадить не столько Антонине, сколько и ему… Ну ничего, он тоже неплохо отомстил за себя…

Четвертая изнурительная ночь. Длинная, холодная и темная, как в подземелье. Сегодня он заготовил дров побольше — в те ночи их не хватало, заварил покруче чай, даже сто граммов выпил, чтобы хоть немного снять напряжение, и, положив за пазуху пистолет, попытался задремать. Но то ли крепкий чай, то ли водка, настоянная Чукчей на каких-то возбуждающих травах, разогнали сон и усталость, в пору продолжить путь, если бы не чернильная темнота.

Интересно, что делает сейчас летчик? Ему-то легче — закрылся изнутри и спит спокойно, а тут… А может, улетел? Перекосову после некоторого анализа и сопоставлений не верилось, что топлива на вертолете всего на полтора — два часа полета. И вел он себя как-то странно. С Чукчей и Кукушкой — понятно, бандиты, а с ним… В глазах его Перекосов читал то непонятную неприязнь, то безразличие, то насмешливое удовлетворение. А еще он обращался с ним, как с прежним знакомым. Может, и вправду знакомый? — вдруг озарило его. Уж не возлюбленный ли Антонины? Тамара в последнюю их встречу, незадолго до полета на Дальний Восток, рассказывала, что его уволили из военной авиации и он уехал искать Антонину. Жаль, что тогда и мысли в голову не пришло спросить его фамилию. Постой, постой, начальник лагеря рассказывал, что около года назад Антонину навестил летчик Иванкин, а он пропустил этот факт мимо ушей — плевок бывшей жены будто оглушил его, затуманил рассудок… Потом на прииске летчика называли Иванкиным… Конечно, это он, потому так и смотрел с ненавистью и на борт взял с радостью, зная, какая готовится им участь. Но он оказался умнее бандитов, разработал свой план. Чукчу ухлопал, не дав тому поднять пистолет. Но если он знал, кто такой Перекосов, почему отпустил его, даже пистолет дал в дорогу? Пожалел? Возможно. Но, скорее всего, рассчитывает, что прокурор отсюда не выберется. И действительно, куда он его завез? Три дня пути — и ни живой души. А мороз крепчает, пистолетом от него не защитишься. Но Перекосов выберется, выживет всем врагам назло. И этот незадачливый любовник получит свое сполна — Перекосов умеет мстить: и под землей его разыщет. Все ему припомнит: и отнятую жену, и похищение золота, и убийство Чукчи…

Он так размечтался, что забыл на время об опасностях, о морозе, нервы его успокоились, и он уснул крепким, коротким сном.

Разбудил его холод. Ноги так окоченели, что он не чувствовал пальцев, и спину свело судорогой — не разогнуться. Костер еле тлел. И тишина стояла такая, аж в ушах звенело.

Перекосову стоило большого труда подняться с валежины, возле которой он разжег костер, сушняк, приготовленный с вечера, еще был, и он, разминая ноги и хлопая себя по бокам, стал подбрасывать в костер ветви. Разгорелись они не сразу — жар от тлеющих головешек был слаб, а спички надо было экономить, — сколько еще придется ему брести — и Перекосов, опустившись на колени, стал раздувать угли. Наконец пламя занялось, приятное тепло охватило лицо и руки. Перекосов, приподняв рукав куртки, взглянул на часы. Еще не было и трех. Какие длинные мучительные ночи! И ни луны, ни звезд. В такую темень в двух соснах заблудишься… Все против него: и люди, и природа, и… Бог… Почему он вспомнил о нем? Он никогда не верил в Бога, смеялся над бабушкой, когда та грозила ему за проказы: «Вот накажет тебя Боженька». Милая, добрая бабушка. Как она любила его, все прощала. И мать с отцом, конечно, любили. Мать во что бы то ни стало хотела сделать его музыкантом, помогала поступить в институт имени Гнесиных. Какие то были прекрасные денечки! Уже на первом курсе он считался одним из подающих надежды скрипачей. А сколько у него было друзей, девушек! Какие устраивали они вечера! Вот с деньжатами частенько возникали проблемы. После смерти дедушки у бабушки их тоже было не густо: отец строго наказывал, чтобы она не баловала внука, не портила его деньгами, и выделял определенную сумму лишь на еду и одежду. Вот и пришлось самому искать заработок: Эдуард устроился музыкантом в ресторан. Играл только вечером. А вечера частенько заканчивались попойками, после которых о занятиях в институте нечего было и думать. Пропуски, соответственно, сказывались и на успеваемости. В конце концов развлечения закончились отчислением его из института. О службе в армии ему и вспоминать не хотелось — самое трудное, бесцельно потраченное время. И музыку он возненавидел. После службы отец, вернувшийся из Англии, устроил его в юридический институт. И вот он — прокурор генеральной прокуратуры… Судьба будто играет с ним: «…то вознесет его высоко, то бросит в бездну без следа»… Поистине, мудрые стихи. Удастся ли ему выбраться из этой бездны? Что прежние трудности — мелкие неприятности по сравнению с сегодняшним его положением. Неужто действительно наказание за прежние грехи? Немало людей проклинало его за строгий приговор. Возможно, среди них попадали и невиновные или не в той степени, в какой их обвиняли… И с Антониной он обошелся жестоко…

«Вот накажет тебя Боженька», — словно проговорила рядом бабушка. Он даже вздрогнул и обернулся. Чернильная темнота вокруг, не считая отблеска от костра на близстоящих деревьях. И страх сдавил его грудь, бросая в воображение обрывки картин недавнего прошлого: суда над молодым парнем, студентом, обвиняемым в убийстве известного коммерсанта. Улик было недостаточно, но оставить дело нераскрытым — значило показать свою несостоятельность, а приказ сверху был строгий: найти убийцу во что бы то ни стало. И Перекосов пошел на сделку с совестью… Суд над Антониной, встреча с ней… Он мысленно стал молить Бога о прощении. Бабушка словно стояла сзади и отрицательно мотала головой — не простит…

Едва забрезжил рассвет он, перекусив наспех и попив горячего обжигающего чая, тронулся в путь. В прошлые дни ему встречались разные препятствия: и заболоченные, еще не замерзшие болота, в которых нога утопала и которые приходилось обходить, делая большой крюк, и завалы подточенных рекой деревьев, и густой тальник, тянущийся вдоль речки на целые километры. Но он и предположить не мог, что ему может преградить путь широкий, многоводный и быстрый, как все дальневосточные реки, поток. Он вывернулся неожиданно из-за мыска леса и ошеломил Перекосова своей устрашающей неприступностью, леденящей душу быстриной и холодностью — у берегов уже появлялись прозрачные припаи, еще непрочные и ломкие, набегавшие волны крушили их, отрывали и уносили на середину.

Перекосов стоял на берегу, пригвожденный к земле этим страшным видением, не в силах поверить глазам своим, словно ему приснился кошмарный сон, и он, проснувшись, ждал, когда наваждение уплывет, рассеется. Но наваждение не уплывало, не рассеивалось, резало ему глаза, колючим ознобом пробегало по телу. Он не мог понять реальности положения, сосредоточиться и решить, что же дальше делать. Мысль, что придется замерзать здесь, на берегу, усугубила панику, и он не видел другого выхода, кроме пистолетного дула, который избавит его от долгих мучений. Вспомнилось красивое, посуровевшее лицо летчика Иванкина, когда Перекосов попросил пистолет, недолгое его раздумье и озарение… Он знал, что и с пистолетом ненавистному сопернику, разлучившему его с возлюбленной, далеко не уйти…

Что же делать? Что делать? Летом можно было бы с помощью бревна переправиться на ту сторону — пловец он никудышный. А теперь… Пяти минут будет достаточно, чтобы окоченеть в такой воде… Рядом лес, и топорик есть, но даже Робинзон Крузо не смог построить лодку… А если плот? — слабым проблеском мелькнула спасительная мысль и тут же погасла: чем ты будешь сбивать бревна, когда у тебя ни гвоздей, ни веревки.

И все-таки он не отпускал ее, как утопающий соломинку. Вспомнилась церквушка в Торжке, построенная еще в 18 веке русским умельцем без единого гвоздя и не развалившаяся, сохранившаяся до наших дней. Конечно, то был мастер. А Перекосов, кроме как здесь, в лесу, топор в руках не держал. Но другого выхода, хочешь не хочешь — нет.

Постояв еще минут десять в горестном раздумье, он пошел к лесу, снял рюкзак, достал топорик и отправился на поиски сухих деревец, чтоб полегче было их тащить и на воде они выше держались. Внезапная опасность и надежда вырваться из этого плена будто вдохнули в него силы, и он, сняв для удобства перчатки, стал торопливо рубить первую попавшуюся сосенку с опавшими иглами. Срубил, вытащил из леса и пошел за новой. Топорик был хотя и острый, но легкий, а неумелое им пользование сбивало кожу, и на руках вскорости появились мозольные волдыри. Он натянул перчатки, но было уже поздно, руки горели, как от ожога. А начинало уже темнеть и надо было позаботиться о запасе дров для костра. Он собрал обрубленные ветки под елкой, где решил скоротать еще одну ночь, рассчитывая на следующий день закончить с плотом и переправиться на правый берег узкой речушки, вдоль которой протопал четверо суток, и разжег костер.

Ночь, как и предыдущие, прошла в тревоге, коротких беспокойных снах и раздумьях. Снова вспоминались детство, женитьба, измена, месть. И снова он подумал о Боге — может, в самом деле он есть, все видит и карает за грехи? Он готов был мысленно просить прощения, но, вспомнив о плевке Антонины, почувствовал, как гневом наполняется его сердце, и понял, что никогда не простит ее…

На строительство плота, как он ни торопился, ушло три дня. Мороз все крепчал, и по реке и ее притоке поплыла шуга. Перекосов понимал, какой опасности подвергает себя, но другого выхода не видел. Построить шалаш и ждать, пока реки скует льдом, ему и в голову не приходило. Его больше пугал мороз, голод; хлеб уже кончился, консервы он ел с галетами, выделяя по одной в сутки. Пшено и рис тоже были на исходе, а заняться охотой на зверя — значило упустить время…

Утром холодный, колючий ветер разогнал остатки облаков на небе и потащил снежную поземку, обещая более сильные морозы. Перекосов хотя и предусмотрел трудности спуска плота на воду, заранее строил его на кругляшах, на покатом к реке берегу, чтобы столкнуть было легче, долго возился, используя рычаги из срубленных заранее березовых шестов. Наконец, удалось сдвинуть с места один угол, потом другой. Так сантиметр за сантиметром он столкнул плот в воду. Шуга ударила в опущенный нос, заливая водой бревна сверху. Чтобы унты окончательно не промокли, Перекосов набросал на плот кучу ельника, леской, которую нашел в рюкзаке, привязал его к перекладине, завернул спички и документы в целлофановый пакет и, уложив рюкзак посередине, оттолкнулся от берега. Бурный поток подхватил скрепленные тремя перекладинами бревна, заскрипевшими в местах зарубок, закачавшимися на волнах, грозясь рассыпаться, и у Перекосова мороз пробежал по коже. Но плотик выдержал, стал удаляться от берега. Перекосов стал шестом управлять им, хотя это почти не удавалось — вода оказалась сильнее и тащила плот на середину основной широкой реки.

Он пожалел, что не учел быстрого течения — надо было строить плот выше от устья притока, тогда бы легче было преодолеть узкую речушку, теперь же плот вынесло на самую середину и бороться с вязкой, как патока, водой, замешанной на шуге, было очень трудно.

Бревна продолжали поскрипывать на волнах от ударов льдисто-снежных куч, появляющихся то слева, то справа, но плотик держался, плыл и плыл. Перекосов даже порадовался, — так быстрее доберется он до какого-либо селения, — однако, пронизывающий насквозь ветер, достающая и сквозь ветки ельника вода, промочившая унты и сковывающая судорогой ноги, заставили его снова взяться за шест и грести к берегу. Он наловчился использовать даже шугу, отталкиваясь от нее шестом, и сантиметр за сантиметром стал приближаться к правому берегу.