Как уже говорилось выше, в то время госсекретарь Стимсон проявил живейший интерес к "Маньчжурскому инциденту", призвал Лигу Наций применить к Японии экономические санкции и официально заявил о готовности США принять участие в таких санкциях с тем, чтобы воспрепятствовать дальнейшей континентальной экспансии Японии. Президент Гувер, опасаясь, что такие меры вымостят "дорогу к войне", наложил на них вето, и этот план не был реализован. Однако США продолжали занимать позицию непризнания "плодов агрессии", и с течением времени антагонизм между ними и Японией становился все более серьезным.
Вступив на пост президента США в 1933 году, Рузвельт безоговорочно поддержал доктрину Стимсона и попытался сдерживать рост политического влияния Японии на континенте, которое расценивалось им как опасное нарушение столь любимой американцами политики "открытых дверей". Некоторые даже полагали, что главная цель, которой руководствовались США, признавая в ноябре 1933 года советское правительство после многих лет отказа от признания, состояла в подрыве дружбы между Россией и Японией[95]. Во всяком случае, признание СССР явилось первым шагом на долгом пути к Ялте.
Все эти обстоятельства, естественно, находили резонанс в Японии. Поскольку, выходя в нормальном процессе своего капиталистического развития на континент, она на каждом шагу сталкивалась с противодействием со стороны Англии и Америки, милитаристы и прочие элементы, несшиеся на гребне вздымавшейся волны экспансионизма, принялись воспринимать идею необходимости подготовки страны к войне как к неизбежному исходу конфронтации с западными державами. Часто даже те, кто хотели избежать конфликта с Западом, с энтузиазмом поддерживали твердую политику в отношении Китая. Тенденция к жесткой политике в отношении Америки и Англии проявлялась в разговорах о стабилизирующей роли Японии в Восточной Азии или о "Доктрине Монро для Восточной Азии”. Но она была не менее очевидной, когда речь заходила о проблеме Договора об ограничении военно-морских вооружений, подписанного на Вашингтонской конференции в 1922 году, который устанавливал соотношение американских, английских и японских линкоров и авианосцев на уровне 5:5:3.
Договор действовал до 1936 года и мог оставаться в силе и в последующем, если ни одна из стран-участниц не денонсировала бы его до истечения срока. Япония — таки денонсировала этот договор, в результате чего и он, и Лондонский договор 1930 года (подтверждавший и расширявший Договор девяти держав), который был ратифицирован ею, несмотря на массовые демонстрации воинствующих националистов, в конце 1936 года утратили силу. Отмечу, что представители ВМФ Японии, имея в виду подготовку к возможному столкновению с Соединенными Штатами, намечавшемуся из-за “китайской проблемы”, настаивали на Лондонской конференции 1935-1936 годов на замене соотношения 5:5:3 новой формулой "общего максимального лимита”, а когда США и Великобритания отказались принять эту формулу, Япония хлопнула дверью.
Соединенные Штаты, наблюдая с середины тридцатых годов за крепнущими связями между Японией и державами "Оси", стали воспринимать ее как страну, которую необходимо подвергнуть "карантину". Они не предпринимали особых попыток понять предлагавшиеся Японией объяснения своих устремлений и нужд, которые ей самой представлялись вполне естественными и разумными. В частности, когда разразился "Китайский инцидент", США, желая усилить сопротивление, оказывавшееся Японии режимом Чан Кайши, стали предоставлять ему не только экономическую и финансовую, но и военную помощь. И, наконец, заключение Трехстороннего пакта нанесло смертельный удар японо-американским отношениям. Этот договор осложнил американскую политику помощи Англии и, по всей видимости, заставил Америку опасаться того, что Германия, если ей каким-то образом удастся покорить Англию, сможет в сотрудничестве с Японией оказывать давление на сами Соединенные Штаты. Поэтому после заключения Трехстороннего пакта США развернули пропагандистское наступление, суть которого сводилась к тому, что Германия и Япония вступили в заговор с целью установления мирового господства. США также объявили Германию и Японию двумя мировыми агрессорами и осудили все действия Японии, предпринятые ею со времени "Маньчжурского инцидента". Военные и другие буйные элементы в Японии восприняли такое отношение со стороны США как вызов. С течением времени усиление борьбы, при том, что стороны со все более острым антагонизмом реагировали на действия друг друга, представлялось неизбежным, и следует помнить: именно такое положение дел привело к краху японо-американских переговоров и, следовательно, к Тихоокеанской войне.
Война и причины войны всегда дают обильную пищу для споров и размышлений. Следует ли рассматривать войны только как следствие социальных условий? А если какую-то роль при этом играют и личностные элементы, то какая связь между ними и волей индивида? (Разумеется, вопрос о том, что концепция свободной воли, так же как и концепция справедливости, еще не разработана или, если говорить точнее, не разрабатывается человечеством, есть спорный вопрос философии). Кроме того, заслуживают изучения отношения между главной заповедью международного права — принципом невмешательства во внутренние дела — и идеологической войной. Особенно тщательного изучения требуют войны между тоталитаризмом и демократией, а также между коммунизмом и капитализмом. Однако столь интересное исследование выходит за пределы моей темы, и мне лишь хочется указать на несколько моментов.
Причины войн изменяются от эпохи к эпохе, но войны эти редко являются результатом желаний отдельных личностей и почти всегда сопутствуют установлению национальных суверенитетов и развитию капиталистической экономики. Многие войны возникали вследствие приобретения колоний в целях получения сырья и обеспечения рынков. Современные войны обусловливаются главным образом экономическими причинами и являются непременными спутниками текущего капиталистического развития и экономической конкуренции между державами.
Такого рода войны разражались вновь и вновь, и, по мере того, как с развитием науки и техники они становились все более масштабными, стали предприниматься усилия, направленные на их предотвращение. Предлагалось такое превентивное средство, как арбитражное рассмотрение причин конфликта. Однако усилия, приложенные на этом направлении, не дали сколько-нибудь существенных результатов, ибо очень немногие страны были готовы принять безоговорочные обязательства по арбитражу. Не более успешным был и отказ от войны посредством многостороннего договора (такого, как Пакт Келлога-Бриана), ибо настояния стран на исключении из сферы его действия военных акций в целях самообороны создавали хитрую лазейку для его обхода. Такие инструменты предотвращения войны, как Лига Наций и другие механизмы коллективной безопасности, посредством которых можно применять санкции к нападающей стороне, или союзы, обязывающие одну сторону оказывать помощь другой стороне, если последняя подвергнется нападению, также доказали свою неэффективность или даже способствовали развязыванию войны. Столь же безуспешными в деле предотвращения войны оказались и системы равновесия сил.
С другой стороны, имеется множество факторов, срывающих попытки предотвратить войну, ибо державы все более и более склонны к взаимным подозрениям и к опоре на одну только военную мощь в целях самообороны. По мере установления государственных границ во всем мире страны с надежно защищенными владениями стали заботиться главным образом о сохранении своих законных интересов и уделяли не слишком большое внимание потребностям тех, кто волей обстоятельств оказался в менее удачном положении. Договоры дискриминационного характера или ставшие неадекватными либо неразумными не подвергались никаким поправкам, которые могли бы привести их в соответствие с меняющимися условиями, и становились причинами войн. Процесс создания современных государств сопровождался повышенным вниманием к вопросам национального суверенитета. В этой связи в международное право был введен принцип, согласно которому каждая страна сама должна принимать решение о своих правах на самооборону. Однако, когда в последнее время такие сильные державы, как Соединенные Штаты, утверждают, что право на самооборону может применяться в такое время и в таких местах, когда и где это необходимо для наиболее эффективной обороны, почти любая акция любого государства может быть оправдана как осуществленная в рамках такого права. Тем самым сводятся на нет все усилия, направленные на предотвращение войны. Поскольку современные войны стали войнами тотальными, беспредельно расширена концепция стратегических материалов, и данное обстоятельство вкупе с гитлеровской практикой блицкрига превращает соблюдение международного права в чрезвычайно затруднительное дело.
Поэтому, хотя первая мировая война была "войной за изничтожение войн", за ней довольно скоро последовала мировая война номер два. Пока страны после второй мировой войны стремились сделать мир более совершенным, человечество было ввергнуто в пучину "холодной войны”, и еще до заключения мира по завершении второй мировой войны появились предсказания о третьей. Следует признать, что сохранение мира невозможно, если причины войны не будут серьезно и добросовестно изучены и если страны не смогут подавить свой эгоизм и в гармонии пойти по пути независимости. Не исключено, что для достижения гармонии между людьми и сотрудничества между странами неизбежно потребуется еще много времени, ибо прошло всего-навсего около двух тысяч лет (очень мало по сравнению со всей историей человечества!) с тех пор, как такие мудрецы, как Будда, Христос и Конфуций осознали идею мира. И тем не менее, людям следует не только заниматься формальными аспектами предотвращения войны и глушить ее симптомы, но и безотлагательно измыслить условия, способствующие искоренению ее исходных причин. Это следует сделать в самом срочном порядке, поскольку мы живем в мире, мораль которого просто в целях ускоренного завершения войны допускает применение столь антигуманного оружия, как атомная бомба, и не исключает применения еще более ужасного оружия —водородной бомбы.
И наконец, тот, кто действительно желает мира, должен целиком и полностью посвятить себя борьбе за него. Быть сторонним наблюдателем событий, а потом, когда все кончено, говорить о том, что ты хотел мира, значит выставлять себя на посмешище, и уж совершенно ни к чему, заняв безопасную позицию, выражать свои мирные намерения только в речах и посланиях. Тот, кто действительно стремится к миру, должен использовать любую возможность для пробуждения общественного мнения и, если надо, то и с риском для жизни, посвятить себя борьбе с противниками мира. Действия сторонников мира должны исключать любое обвинение в том, что в критический момент истории они проявили нерешительность или отступничество, но именно в нерешительности и отступничестве часто бывали и бывают повинны слишком многие из так называемых государственных деятелей во всем мире.
Те же рассуждения приложимы и к международным контактам. Если на переговорах страна заявляет о своих мирных намерениях, но с начала и до конца этих переговоров только и делает, что надоедливо повторяет свои аргументы и, не идя ни на какие уступки по конкретным вопросам, независимо от их существа, требует от другой стороны полной капитуляции, то трудно усмотреть в ее позиции истинное стремление к миру. Переговоры подразумевают необходимость взаимных компромиссов.
ГЛАВА 4. Кабинет Тодзё определяет свою политику
Как я уже отмечал, третий Кабинет Коноэ вышел в отставку, оставив после себя в виде мины с подожженным запалом японо-американские переговоры. Вслед за продвижением Японии на юг Французского Индокитая США заняли настолько непреклонную позицию, что их решимость пойти на риск войны стала очевидной. Отношения между двумя странами находились в кризисном состоянии, и какие-либо возможности дипломатического диалога выглядели призрачными. Усилия, прилагавшиеся Кабинетом Тодзё с первого дня своего прихода к власти в поисках решения, сводились к дискуссиям в Совете по межведомственным связям, о котором несколько раз уже упоминалось. Прежде чем рассказать об этих усилиях, представляется необходимым разъяснить сущность Совета, и отношения между правительством и высшим военным командованием, которые послужили поводом к его созданию.
Совет по межведомственным связям являлся абсолютно внеконституционным органом, созданным при втором Кабинете Коноэ в июле 1940 года в целях обеспечения координации между правительством и высшим командованием. Согласно японской конституции, высшее командование вооруженных сил и государственные органы власти теоретически были отделены и независимы друг от друга. Военные операции и связанные с ними вопросы являлись исключительной прерогативой высшего командования, и правительство не имело права голоса в этой сфере. В то же время правительство, по крайней мере номинально, полностью контролировало невоенные дела, и обладало, в лице министров родов войск, определенной властью даже в отношении административных аспектов военных проблем (будучи военными, упомянутые министры представляли тем не менее не высшее командование, а правительство).
Единственным субъектом верховной власти и над высшем командованием, и над правительством был император, и вплоть до определенного момента после первой мировой войны от его имени в качестве таких субъектов действовали "Гэн-ро” — "Государственные старейшины”, которые, обладая большим влиянием, но не четко определенными полномочиями, отправляли контрольные и координационные функции в отношении правительства и высшего военного командования. Но на места умиравших государственных старейшин никто не назначался, и по мере их ухода со сцены отношения между военным командованием и гражданским правительством становились весьма серьезной проблемой.
Кабинет Тодзё
Впрочем, на деле независимость правительства и высшего командования была односторонней. В то время как правительство не имело полномочий вмешиваться в оперативную деятельность военных, на практике оно не могло принимать решения даже по безусловно входившим в его компетенцию невоенным вопросам без согласования с высшим командованием, и со временем степень вмешательства военных в государственные дела стала весьма значительной. После "Маньчжурского инцидента" 1931 года, когда работа правительства существенно осложнилась, сложился обычай определять общие направления государственной политики на Совещаниях пяти министров, в которых принимали участие премьер, военный министр, министр военно-морского флота, министр иностранных дел и министр финансов. Когда разразился "Китайский инцидент" и война в Китае стала принимать все более серьезный характер, а вмешательство военных в политические дела становилось все более и более очевидным.
Совещания пяти министров продемонстрировали своё несоответствие задаче выработки единой государственной политики. Поэтому в 1940 году принц и в то время премьер Коноэ организовал Совет по межведомственным связям, который, по его замыслу, должен был обеспечивать достижение такого единства посредством "дискуссий за круглым столом” между высшими представителями правительства и военного командования. Учреждение такого института явилось уступкой со стороны правительства, которое таким образом открыто признало прямое вмешательство военных в выработку государственной политики. Степень такого вмешательства после создания Совета еще более возросла. Положение Японии к тому времени стало настолько тяжелым, что все важные политические вопросы приходилось рассматривать в плане их соотношения с войной. Мнение военных, естественно, обретало все большую весомость, и орган такого рода становился незаменимым.
С течением времени господство мнений военных стало оказывать серьезное парализующее влияние на действия правительства. Развитие концепции тотальной войны усилило тенденцию к вторжению военных в политические вопросы. Данные о военной мощи были окутаны завесой секретности, и ни государственные финансовые учреждения, ни парламент не удостаивались чести получать какие-либо касающиеся их разъяснения. Во имя тотальной войны не только промышленность, но и сфера культуры подвергались давлению военных. В середине тридцатых годов было вновь введено прежнее положение (отмененное в период действия партийных кабинетов после первой мировой войны), согласно которому члены Кабинета — министры родов войск должны были назначаться из числа офицеров действительной службы, после чего армия и ВМФ, получили возможность отклонять кандидатуры или распоряжаться об отзыве соответствующих министров и тем самым диктовать состав и смену кабинетов. Они стали хвастливо называть себя "движущей силой нации" и распространять свое вмешательство на сферу дипломатии. Такое вмешательство было очевидно в связи с "Маньчжурским инцидентом", "Китайским инцидентом", заключением Трехстороннего союза и многими другими случаями, когда умерить амбиции военных оказывалось совершенно невозможным. Более того, поскольку "Маньчжурский инцидент" в то время представлялся прибыльным предприятием, у некоторых офицеров появилось ощущение, что они преуспеют, когда бы им решительно ни двинуться к своим целям. Находились и поддакивавшие военным представители гражданских кругов. Такая позиция нанесла немалый вред будущему Японии.
Ярким примером вмешательства военных в дипломатические дела служат события в период японо-американских переговоров. Продвижение на юг Французского Индокитая, которое вело к краху переговоров, было спланировано военными. По мере того, как в соответствии с июльским и сентябрьским решениями совещания у императора наращивались военные приготовления и активизировались усилия по их завершению, военные принялись культивировать в себе непоколебимую уверенность в победе и, как показывали цитаты из мемуаров Коноэ, —настаивать на прекращении переговоров и скорейшем принятии решения о войне. После того, как США ввели нефтяное эмбарго, лихорадочную активность в вопросе о необходимости быстрого принятия решения о войне, если дипломатия не сулит никаких надежд, стало проявлять командование ВМФ. Военные постоянно противодействовали смягчению выдвигавшихся нами на переговорах условий и таким образом всячески препятствовали их успешному завершению.
Масштабы тирании власти военных нетрудно уяснить из того факта, что накануне Тихоокеанской войны такие фундаментальные данные, как общий тоннаж военных кораблей Японии, не говоря уж о месте дислокации гигантских линкоров "Ямато” и "Мусаси” или о плане нападения на Перл-Харбор, были бдительно скрыты от членов гражданского Кабинета. Более того, как поведал мне генерал Тодзё в тюрьме Сугамо, только на МВТДВ он впервые услышал о том, что японские силы, которые осуществили нападение на Перл-Харбор, были сосредоточены в заливе Хитокаппу 10 ноября и взяли курс на Гавайи утром 26-го! Высшее командование не разглашало своих секретов даже полному генералу, который занимал посты премьера и военного министра. Можно легко представить, как оно обращалось с остальными министрами.
Чтобы пояснить, какую силу и власть обрел голос военных после "Маньчжурского инцидента” и как он доминировал в Совете по межведомственным связям, где разрабатывалась государственная политика, можно ознакомить читателя с его составом. Правительство было представлено премьером, военным министром, министром военно-морского флота, министром иностранных дел, министром финансов и председателем Планового бюро. Другие министры принимали участие в работе Совета по мере необходимости (во времена Кабинета Тодзё один или два раза на заседаниях присутствовали министр сельского хозяйства и лесоводства и министр связи). От имени высшего командования выступали начальники и заместители начальников Генеральных штабов армии и ВМФ.
В секретариат совещания входили шеф-секретарь Кабинета, а также директора Бюро по военным и военно-морским делам. Так как в период моего первого срока работы на посту министра иностранных дел в Совете по межведомственным связям обсуждались внешнеполитические вопросы, я договорился о том, чтобы на заседаниях всегда присутствовал директор Американского и Восточноазиатского бюро МИД Ямамото и периодически — заместитель министра Ниси. Однако они формально не являлись секретарями Совета и поэтому не могли присутствовать на официальных заседаниях в присутствии императора. Поскольку правительство и два военных командования являлись равноправными членами Совета, доклады императору представлялись ими по отдельности. Ни председательство в Совете, ни какой-либо порядок выступлений предусмотрены не были. Секретари готовили повестку дня на основе проектов, заранее готовившихся сотрудниками соответствующих ведомств, но обсуждения часто носили спонтанный характер, хотя при малом количестве участников всеобщее внимание с легкостью сосредоточивалось на том или ином важном вопросе.
Таковой была сущность органа, который с 23 октября, сразу же после создания Кабинета Тодзё, в течение десяти дней обсуждал нашу государственную политику. В течение этих десяти дней Совет по межведомственным связям заседал почти ежедневно. При обсуждении особенно важных вопросов заседания нередко длились с утра до глубокой ночи и зачастую проходили в весьма накаленной атмосфере. Большинство решений Совета затем выносилось на рассмотрение Кабинета, а некоторые, более важные, представлялись на одобрение совещаний у императора, где собирались, в сущности, те же лица, но в присутствии его величества. Я не помню ни одного решения Совета по межведомственным связям, которое не было бы утверждено Кабинетом. Следует отметить, что при Кабинете Тодзё, в соответствии с практикой, которая сложилась во времена Кабинетов Коноэ, доклады императору о дискуссиях и решениях Совета по всем важным вопросам государственной политики, в том числе по вопросам войны или мира, делал от имени Кабинета только премьер. Министр иностранных дел мог докладывать императору только по вопросам дипломатических переговоров как таковых.
На заседании 23 октября Совет по межведомственным связям начал всестороннее рассмотрение нашей политики в связи с японо-американскими переговорами. Из документов МИД, которые я изучал с момента вступления на пост министра, т.е. с 18 октября, следовало, что дипломатия зашла в тупик и возможность сохранения мира между двумя странами повисла на волоске. С самого начала было очевидно, что переговоры практически ничего не обещают. Передо мной стояла двойная задача: во-первых, выторговать у США смягчение их позиции, но это было лишь полдела и, во-вторых, убедить наше собственное военное командование в необходимости пойти на уступки. Достижение этих целей, как мне верилось, давало хоть какую-то, пусть и малую возможность сохранить мир.
Попробую хотя бы вкратце обрисовать ситуацию, как она мне представлялась в то время. Формулируя свое суждение, я опирался в основном на телеграмму посла Номура от 3 октября, в которой он докладывал, что проблемы, связанные с Трехсторонним пактом и установлением недискриминационного режима торговли, в общем решены, и единственным нерешенным вопросом остается присутствие наших войск в Китае. Что касается Трехстороннего пакта, то Япония не могла предоставить Соединенным Штатам полномочия на свободу действий, но пошла на уступки, выразив готовность, в случае вступления США в европейскую войну, поступать в соответствии с собственным толкованием этого пакта, т.е. независимо от Германии и Италии.
Поэтому я полагал, что, как докладывал посол Номура, молчаливое взаимопонимание по этому вопросу достигнуто. Что же касается недискриминационного режима в торговле, то я, также исходя из его доклада, считал, что после того, как Япония дала обещание учитывать интересы США, все серьезные разногласия между двумя странами урегулированы. Во всяком случае, я не боялся того, что при достижении взаимопонимания по другим пунктам одна только торговая проблема сможет сорвать переговоры и вызвать войну, с каким бы упорством господин Хэлл ни призывал к соблюдению принципа свободной торговли.
Поэтому я действительно полагал, что единственным препятствием на пути к соглашению оставался вопрос о присутствии наших войск в Китае. В этой связи я также принимал во внимание письменное заключение моего предшественника адмирала Тоёда с изложением условий, при соблюдении которых, на его взгляд, открывалась возможность довести переговоры до конца. По мнению адмирала Тоёда, нам следовало согласиться на следующие три условия: (1) Япония должна была прекратить наращивание своих сил во Французском Индокитае; (2) положение о присутствии войск в Китае должно было быть исключено из перечня условий мира, а согласно секретному японо-китайскому соглашению войска эти подлежали выводу из Китая в течение двух лет после установления мира между обеими странами. Однако в этот пункт включалась оговорка, согласно которой японские войска могли оставаться в определенных районах Северного Китая, в Мэнцзяне (Внутренняя Монголия) и на Хайнане в течение пяти лет после восстановления мира, по истечении которых срок этот мог быть продлен посредством консультаций между сторонами; (3) японские войска, расквартированные в Индокитае, подлежали выводу оттуда, когда их дальнейшее присутствие переставало быть необходимым в целях совместной обороны, но не позже, чем по урегулировании "Китайского инцидента".
[95] Dulles. The Road to Teheran, p. 190.