Потом погода на курорте нашем испортилась, дождь с утра зарядил. Несильный, но небо заволокло. Родичи шашлык во дворе затеяли. Мангал, музыка… Племяшки славные, смешливые, ласковые, тёткин муж — мировой мужик. Хорошо… Лезгинку с бабушкой станцевали. Гены… Никуда не денешься.
Назавтра после обеда совсем прояснилось, но мелкие сбегали к морю: «Грязно, фу».
— А пошли, — сказал я своим чудакам, — в горы? У нас тут водопады есть.
Бабушка головой покачала:
— В горы надо с рассветом идти, а не в два часа пополудни…
Но мяса нам с собой собрала, лаваш, винца бутылочку. Ну я-то не пью, всё чертов желчный виноват. Доехали до кафе «Минутка». Дальше — направо и по указателям. Тишина, народу мало, и те, кто есть — уже вниз, навстречу нам топают. А мы — наверх! Сначала — прямо по руслу Свирской, по камням. Потом — вверх до полянки со скамейками. Посидели, отдышались. Шашлык холодный — тоже вещь! В лаваш его завернуть и жевать, на хребты глядя… Ну что, опять — наверх.
Тропка узкая. Справа — ущелье. На соседнем склоне — опоры ЛЭП, высоковольтка. Слева — каменюки, пласты. Указатель: «Дольмены». Милка упёрлась:
— Не пойду! Это же гробницы! Там энергетика…
Окей, пускай энергетика. Потопали дальше. Выше, выше… Тропа нахоженная, но крутая и вся в валунах. Это на карте — «3 км», а по горам — все пять, не меньше.
Но ничего, почти дошли. Метров двести до водопада оставалось…
И тут скрутило меня. Вообще на ровном месте. Хотя… Наверно, из-за подъёма. Может, и шашлык дело своё сделал. Чёртов желчный! Как же я задолбался! Лет с пятнадцати эти приступы.
Отстал от них.
— Други, погодите, а? Чего-то хреново мне.
Сел, прислонился спиной к отвесной стене. Так хуже только. Будто стальной обруч под рёбрами. И кто-то как винтом закручивает, стягивает его всё сильнее… И дышать, дышать почти нельзя. Горечь в горле, руки в поту. Противно. Лечь охота. И но-шпы нет с собой. Таблеток бы шесть — по две с интервалами, и через час как рукой снимет… Чёрт, ну не сдохну же я здесь!
А тут и вечер упал сверху, как капюшон. Резко. А я даже встать не мог. Милка фонарик из рюкзака выудила. Уже хорошо…
— Нет, не донесём мы его, — это Чиж. — Тропка узкая, втроём никак.
— И деревья внизу остались… носилки бы сделать. Кусты одни кругом, ежевика, толку-то от неё, — Милка вроде спокойно старалась говорить, но я слышал — голос уже со слезами.
— У тебя телефон его родных есть? — это Чиж её спросил.
— Нет…
— Звони в МЧС тогда.
— Связи нет, Никит… Совсем.
Он достал свой смартфон, поглядел, выматерился.
— Горы ваши грёбаные! Значит, так. Мышь, ты остаёшься тут. А я вниз. Там кафешка, явно кто-то есть. Вернусь с врачом, с людьми.
— Я здесь не останусь! А случись с Тёмкой чего? Ты фонарь заберёшь, так? Без него ноги переломаешь. А я здесь в темноте не смогу! И дольмены эти…
— Идите вы оба со своими дольменами!..
И вот сижу я тут, на тропе, скрюченный, вдоха не сделать. Фонарик светит в куст ежевики. А эти придурки стоят на самом краю. Мне их лиц не видно, но знаю — смотрят по-разному. Чиж на неё — почти как на врага, а Милка… Она, наоборот, затравленно и уже по-другому, не так, как раньше. И спорят: кому идти, кому остаться. А я понимаю, что если она согласится тут со мной сидеть, то всё, ни черта у них больше не выйдет, ревнивый он, друган мой. А если мы её одну отпустим туда, вниз, в ночь, то какие мы нафиг мужики?..
Встаю, цепляясь за камни:
— Пошли. Все вместе пошли. Справлюсь.
А Милка заплакала. Первый раз я видел, как она плачет.
Короче, встал я кое-как, уцепился за его плечо, побрели вниз. Впереди Милка с фонариком и рюкзаком, потом мы.