Пройдёт года три.
— Где шляешься до ночи, подлец? — голос матери срывается на визг.
Никита хочет сказать: «Не кричи, мам. Не позорь. Посёлок маленький, все, кто так жадно хочет услышать — все слышат». Хочется погладить её, успокоить, мол, всё хорошо, работаю я опять, мам, Ашоту в сервисе помогаю, хоть какие-то деньги, осенью в город ехать, одеться нужно.
Но он не отвечает, не может, не умеет. Только сверху вниз хмуро смотрит на мать красивыми серыми глазами.
Он, Никита, всегда был красив. «Весь в отца!» — бросала мать с упрёком. Ей было тяжко — до развода она никогда не работала, а теперь вкалывала в двух местах, и почти каждый день заканчивался криками, укорами, пощёчинами. Он давно понял — мать возненавидела его, кровинку и копию бывшего мужа, и ненавидела слепо и безжалостно. За то, что тот, кого она так же слепо любила, неожиданно и жестоко её предал. Всего три года прошло, но мама изменилась очень быстро, теперь это другая женщина — замученная, злая. Несчастливая…
Никита с головой тонул в учёбе. Ему легко давалась наука, причём все предметы без исключения, опять-таки — наследственный талант, отец так же легко учился. Феноменальная фотографическая память, логика, воображение, та самая «врождённая грамотность»… Как следствие — победы на олимпиадах, в основном технических. Гордость обычной сельской школы, единственный отличник. Как итог — после девятого класса направление в город, в центр одарённых детей. Так в пятнадцать лет он уехал от матери. Свобода? Да. Самостоятельность — трижды да.
Дальше — как картинки в калейдоскопе, живописные, всегда новые, но не остановить ни одну, не зацепиться, чтобы разглядеть, оценить, полюбоваться.
Друзья, девочки, спиртное — как без этого? Это только на бумаге звучит красиво — центр одарённых детей, а по сути — интернат-инкубатор, та же общага, энергетики, бомжацкие макароны, ранний запретный секс. Почти накануне ЕГЭ случится у Никиты короткий, месяцев на пять всего, мучительный роман с той самой «умной и красивой», бывшей выпускницей их центра, удачно выскочившей замуж, но уже скучавшей по вольной жизни. Разом переставшая быть интересной учёба. Время, измеряемое ожиданием встреч, жарких сцен у неё в машине, в кинотеатре, на лестничных площадках. И такое же быстрое, за пять минут, расставание. Она была намеренно жестока, чтобы не дать ни единого шанса продолжению их связи. Был ли у Никиты шок? Пожалуй.
Экзамены он сдал средне. Об МГУ можно было забыть, баллов оказалось мало, катастрофически мало. А какие были планы, какие амбиции… В итоге прошёл на местный мехмат, районные олимпиады помогли.
И был остаток, оборванный кусок лета, провёденный дома — вино, разборки, какие-то девочки, бессонные ночи, скандалы с матерью. Музыка, шрамы, сигаретный пепел… Но это всё картинки, картинки, одна за другой…
Потом — универ. Редкие лекции. Общага. И снова по кругу — водка, девчонки, над которыми он в основном глумился, выискивая недостатки. Разборки, знакомство с полицией. Это притом, что он не буянил, чаще ставил на место — примерно, как Лазаревым, реже — провоцировал сам. Чередой полетели прогулы зачётов и экзаменов. Беседы с деканом. Академ на полгода. Неожиданный перевод на биофак, потому что только там были свободные бюджетные места. Куча долгов, особенно по лабораторным. Другая группа, естественно. Он не рассчитывал задержаться там, никаких попыток и не делал. Но появилась Милка…
Утром, когда Никиту трясут за плечо, а в воздухе так остро пахнет настоящим, дорогим молотым кофе, Милки уже нет в квартире. Он понимает это, как только ловит кусочки гневных реплик:
— …давно говорила, что она чокнутая. Это ж надо додуматься — смоталась и дверь нараспашку!
— Больная на всю голову. Насть, проверь сумки — всё на месте? И атлас этот чёртов, где он — вдруг спёрла?
Никита стоит перед ними босой, с голым торсом, наощупь затягивает ремень.
— Вы бы поаккуратней выражались, дамы, — сталь во взгляде, едкое презрение в хриплом голосе. — Я свою девушку оскорблять не позволю.
VI
Он полностью оградит её от язвительных нападок однокурсниц.
На лекциях Милка теперь сидит между ним и Артёмом на одной из задних парт, а Олеська демонстративно занимает первый ряд одна.
Милка так и не захочет объяснить, что с ней произошло тогда, а Никита не станет спрашивать.
Отношения их сложатся странно, негладко, не слишком понятно со стороны. Они то неделями будут жить у неё дома, пока Милкина мама в очередной раз не поднимет крик из-за невымытых чашек, то станут сутками пропадать в общаге.
Почти все вечера Милка станет проводить в комнате парней, устроившись на кровати с ноутбуком, поджав ноги. Будет слушать типичные мужские разговоры, многого сначала не понимая, но впитывая, как губка. Будет ловить скользящие взгляды, осторожно и ласково улыбаясь всем подряд.
Никита впустит её в свою жизнь, а Милка будет готова на всё, лишь бы быть рядом с ним. Она притащит ему все свои лекции за полтора года, напишет с ним курсовик и заставит сдать все долги по лабораторным. Молча удивится, когда узнает, что он забросил спорт, и тогда он, смеясь над самим собой, начнёт элементарные утренние тренировки. Весной каким-то секретным средством она полностью выведет тараканов на их этаже, чем окончательно очарует комендантшу, и та будет закрывать глаза на Милкины ночёвки.
Постепенно, уже ближе к лету, соседи Никиты станут доверять ей, внимательной, немногословной, всякие «страшные тайны», будут объяснять «мужскую логику», научат играть в карты, разделывать зайца и готовить плов, а ещё — пить водку и даже курить (ей, кстати, понравится).
Милка выучит и полюбит все его заморочки, начиная с обязательных двух коробков спичек в карманах джинсов и заканчивая привычкой засыпать в наушниках.
Для самого Никиты откровением станет то, как незаметно он разделит Милкину неуёмную страсть к ботанике и экологии — тем дисциплинам, которые раньше он и всерьёз-то не воспринимал.
За полгода секс у них случится только дважды, примерно такой же, как и в первый раз, а все внешние проявления нежности, поцелуи, объятья — словно так и останутся где-то там, в чужой квартире.
Когда Никита устроится на работу, охранником на стройку, Милка будет возить ему обеды-ужины в баночках и оставаться с ним до утра практически под открытым небом. В одну из таких ночей они усядутся на пол, одинаково поджав колени, и Никита скажет:
— Учись и ничего не бойся, Мышка. Ты многого не знаешь в жизни, тебя слишком легко обмануть. Общайся, учись. Жизнь — это не только универ.
Милка кивнёт, а он продолжит говорить, ломая, кроша в пальцах сигарету: