— Я не могу ничего дать тебе. У меня ничего нет — ни кола, ни двора. И я не даю тебе никаких обещаний и обязательств. Запомни это!
Она снова кивает, глотая слёзы, ежесекундно умирая от каждого его слова, от рвущей душу, но такой сладкой любви своей.
Она бережно собирает свой гербарий. Из фраз, музыки, интонаций, касаний рук. Она мечтает, что, вопреки его словам, спустя годы они будут перебирать эти страницы. Вместе.
Однажды кто-то из парней покажет Милке колечко для своей девушки, мол, зацени! Она найдёт в себе силы одобрительно кивнуть, но практически сразу выскочит в коридор. За её спиной откроется дверь. Мягкие, неторопливые шаги по коридору, руки Никиты на её плечах — скорее успокаивающие, дружеские, чем любящие.
— Мышь. Ты знаешь — я не могу делать такие подарки. Я никакие не могу. Пока. И говорил уже, помнишь? Я не могу тебе ничего обещать.
— Мне ничего и не надо.
— Плохо.
— Почему? — она оборачивается к нему.
— Как почему? Вот закончим универ, и что дальше?
— Уедем к тебе. У вас же там не просто заповедник, у них и научная работа есть.
— Это для тебя. Для меня там перспектив нет.
— А тебе можно в школу, биологию и химию вести. И с армией вопрос решится, — умоляющие интонации в её голосе никак не меняют его выражения лица. — А молодым специалистам сейчас дома дают по госпрограмме. Никит, ты представь только — домик с верандой. И огород! И кролики…
Он наконец смеётся, но в глазах — тоска.
— И тебе нужна ТАКАЯ жизнь?
— С тобой — да. А ты умеешь жить по-другому?
— Пока — нет. Пока я никак не умею. Но хочу. То, как живу сейчас — это просто репетиция.
— Да?..
— Да, — он говорит, не замечая, как сжимает она губы, превращая их в некрасивую, бесцветную, сухую травинку. — Ты пойми, если уехать в область, оттуда не выберешься. Но чтобы подняться здесь, нужен рывок. Нужна помощь со стороны…
— Репетиция? — она перебивает. — Пусть так. Но ты не прав. Надо всего добиваться самим.
— Да погоди ты!.. — он встряхивает её за плечи.
— Не надо меня трогать! — Милка впервые почти кричит на него.
Тут подходят парни, шумно здороваются. Милка вырывается из его рук, возвращается в комнату. Вместо мышиной обездоленности в ней теперь неуловимая, дикая кошачья грация. Короткая стрижка. И тёмно-серое платье — короткое. Ей смотрят вслед. Артём, весело подмигивая, озвучивает общую мысль:
— Блин, Чиж, а ведь мы тебе завидуем.
Артём сейчас рад за друга, он всегда готов безвозмездно делиться своей радостью, и у него самого отличные новости — операция, которую недавно сделали его матери, прошла успешно, и прогноз хороший. Вадим, отец его, ещё зимой нашёл вполне достойную работу на местном телевидении, перетащил к себе старшего брата Артёма — Антона, сына Марины от первого брака, и не переставал работать над авторскими своими проектами. Артём в давней ссоре с отцом, они совсем не общаются, в целом о семье он рассказывает крайне редко и скудно. Но он неизменно приветлив, обаятелен, если что и может вывести его из себя, так это Олеськины выходки.
Лист шестой. Артём. Кипарис (лат. Cupressus)
I
Если откровенно, я ведь это дело фактически ради них замутил. Практика, по сути, ерунда. Практику и в ботсаду при универе пройти — раз плюнуть. А тут — море, Сочи, флора, мать её… Романтика.
Не, ну у меня и свой интерес был, конечно. Во-первых, я Олеську хотел на море вытащить, она всю жизнь мечтала, говорила как-то с Барашей, а я слышал. Плюс мне родичей повидать надо было, давно не ездил, стыдно. В том, что с отцом мы не в ладах, родичи не виноваты.
А, парк Олимпийский, опять же, посмотреть. С этим мундиалем вся страна с ума посходила.
В Сочи лет восемь назад начали улицы перекраивать. Пришли к моим в дом, тыкали в нос бумаги: